Синий Холст. Страница 9

Наша память хранит с малолетства веселое имя: Пушкин. Это имя, этот звук наполняет собою многие дни нашей жизни. И у каждого, конечно, свой Пушкин. Поскольку наша система образования – помойная яма, большинству из нас не повезло, – они видят в нем гения. Это не значит, что Пушкин не гений, а его творения не шедевры. Речь о необходимости схватить присутствие гениальности и шедевра. А это возможно только в одном случае, – если гений высвечивает нашу гениальность. Способность встать вровень с текстом не воспитывают в учениках, заменяя последнее формированием правильного и нормального чтения. Нормальный гений. Нормальный шедевр. Нормальный Пушкин. Но, как известно, консерватизм есть отсутствие мышления, и поэтому и здесь мы вновь оказываемся с воображаемым мышлением. Воображая себя в столкновении с шедевром, поскольку шедевр – это не музейный экспонат, а событие понимания творения, не просто текст, но событие его прочтения!

Сексуальность женщины обладает богатой гаммой выражения чувственного – от едва заметного вздоха, до истерического крика. Какая эстетика способна поименовать эту гамму в функционально значимые категории? К счастью для нас, здесь как нигде оказывается важным молчание, скрывающее под своим непрозрачным одеялом пульсацию человеческого тела. В сравнение с этим мужские звуки удовольствия кажутся скудными и невзрачными, но самое главное – не вызывают интереса, они теряют возможность быть знаком и степенью удовольствия, они лишены ориентиров. И здесь оказываются важным прикосновение жеста – от робкого прикосновения, притязающего на именование пространства телесного в сосредоточие торжества живого, до грубого и нежного вторжения – трансформирующего телесное в сосредоточение рождения вселенной. Все, что остается нетронутым и лишенным именования – разрушается в момент прикосновения. Здесь как нигде мы оказываемся в близи понимания механизма любого диалога, являющимся по существу гарантом и торжеством свободы человека.

Что же, последнее занятие в этом семестре позади, и, пользуясь случаем благодарю всех, кто успел ко мне зайти, – надеюсь, за это короткое время сказанное было услышано. Конечно, мы рисковали. Говоря о наличии риска в мышлении, есть два возможных сценариях. В первом случае, давая волю мысли, есть вероятности прийти к совершенно парадоксальным и по внешней видимости ужасающим выводам, – я убежден, что мы не можем заранее знать о результате мышления. В противном случае мышление превращается в механическую переработку слов со всеми вытекающими из этого следствиями. Но и здесь же другая опасность, опасность свести разворачивающееся мышление к банальной болтовне, с которой философию часто сравнивают, и не без оснований. Но если в первом случае от нас требуется мужество выдержать тяжесть мысли, ставшей результатом мышления, то во втором – мужество признать, что мы оказались там же, откуда пришли. Но по каким признакам мы узнаем свое неизменным свое присутствие, если – домой возврата нет.

Я не скрываю своей любви к дождю. Во многих записях моих чтений он всегда присутствует наравне с голосом и тишиной. И, подозреваю, что эта любовь к дождю взаимна. Люблю фильмы с дождем, и, конечно, музыку. И, говоря о последнем, с аристотелевской душнотой можно было бы выделить две возможные группы: в первой была бы музыка, непосредственно о дожде (например, именно сюда можно отнести пожалуй саму лирическую песню русского рока «Дождь» ДДТ, и целую горсть песен Алисы). Но это не так интересно, как во втором случае, когда дождь является едва ли не равноправным участником разворачивающейся перед нами музыки. Там может и не быть и слова о дожде, но все – именно о нем. И я спрошу: любите ли вы дождь или может быть знаете хорошую музыку о нем?

Funki Porcini - A Rainy Night In England

audio/mpeg

Подобно тому, как жизнь в основании своем есть только утверждение или полагание жизни, так и основание подлинного зла – утверждение зла. Поэтому со злом нельзя договориться, – ему нечего пообещать, оно не нуждается ни в чем, кроме самое себя. Видеть истоком зла невежество означает слишком упрощать действительность природы. И каким же жалким становится зло, ищущих иных оснований для себя: зло с признаками лжи не вызывает к себе доверия. И единственное, что оно вызывает – отвращение и смех. От него остаются только образы, лишенные силы, и чем страшнее образы, тем более они бессильны. Оно действительно может быть следствием невежества и недоверия к самому себе, но здесь оно уже предало самое себя и нуждается в доказательствах, способных оправдать его существование. Здесь его можно приручить, прикормить, пообещать и обмануть, – оно нуждается в обмане сильнее, что чтобы то ни было.

Говорить правду и хорошо стрелять из лука – такова персидская добродетель. Но если стрела не отравлена правдой, она не достигает цели. Свободен ли дождь – идти или стоять, падать ли ливнем или моросить мелкой дробью? Вопрос, очевидно, бессмысленный: там, где все продиктовано необходимостью, вытекающей из положения вещей, прибитых намертво к изначальным смыслам, вопрос о свободен не может быть даже поставлен. Дождю не нужна свобода, чтобы идти, чтобы нарушить чужую свободу, – свободу солнца и синего неба. Неужели она нужна тебе, чтобы сказать, хорошо стрелять из лука? Ничто так не подкупает и не вызывает доверия, как искренность, в том числе искренность разрушения и отчаянной попытки вновь оказаться по ту сторону поисков ощипанного петуха. Этому нечего противопоставить и возразить, и, если это нельзя не услышать, приходится раскрывать свои объятия. Я слышу чистое слово, не скрывающее намерений, слово, держащее в кровавых руках лук и стрелы. Все, что я хочу: отдаться обману, обмануться, сыграть в игру, поставив себя на карту, а по ту сторону – судьбу. Но ты скажешь в минуту озлобленности и очередной невозможности высечь море, потопившее твои корабли: – Я права! И все исчезнет, как исчезает сновидение или мечта, найдя себе пристанище в виде конечных форм видимого мира. Поскольку ничто так не отвращает и не вызывает инстинктивного чувства брезгливости, как как стройный логический строй доказательств или претензий на них – есть вещи, которые и не вещи, но которые выше любых доказательств. Последние оказываются ничем иным, как игрой теней на стене Платоновской пещеры, – при том, что по всем признакам должны является признаками подлинного бытия. По теням можно многое узнать: Наблюдая за лунным затмением древние пришли к убеждению шарообразности Земли. В чем же дело? Я говорю: – Тень достойна того, чтобы быть больше, чем только следствием игры света. Тень достойна последнего прибежища для человека в знойный день. Будучи признаком шарообразности Земли, затмение не является наваждением, по нему становится невозможны предсказать грядущее зло, при том, что от зла мир совсем не застрахован. Тень стала доказательством и утратила свободу быть тенью. И только тенью. Первые признаки смерти Бога в истории философии, – множество доказательств бытия Божьего. Даже мне, конечному и несовершенному существу, находящему удовольствие разглядывая небо, не хотелось бы быть предметом доказательств и игры аргументаций.

Любите ли вы театр? А кукольный? Я люблю случайные встречи, и случайные походы в театр. Но, возможно, что я, как и прежде игнорировал бы подобный вид искусства, но один из моих студентов пригласил меня в театр, в котором он имеет удовольствие работать. И теперь я без всяких сомнений могу точно сказать: кукольный театр может быть более театр, чем кукольный. Именно таким кажется спектакль «Белый пароход», поставленный в театре КукLab. Актеры здесь не просто взаимодействуют с куклами, вдыхая жестами в тело куклы жизнь, как это обычно бывает в кукольных театрах. Но взаимодействуют с ними как реальностью, стирая грань между живым и неживым. Актеры равноправны куклам в пространстве театрального события, при этом сохраняя в себе признаки человека. И кукла – ничто иное как отблеск примет человеческого.

Послушай!

Shinya Fukumori Trio - Hoshi Meguri No Uta (var.)

audio/mpeg

Проясняя ответ на вопрос, что такое метафизика, Хайдеггер вводит две ключевые характеристики: во-первых, конкретный метафизический вопрос всегда содержит в себе полноту метафизики в целом. Во-вторых, подлинный метафизический вопрос может только таким образом быть поставленным, при котором сам вопрошающий оказывается в сфере вопроса. Это по крайней мере избавляет нас от крайне сомнительной перспективы искать собственно метафизические вопрос: он отвечает на вопрос ни что, но как, то есть как возможно, или при каких условиях событие вопрошания обретает свою актуальность. Очевидно, что самого вербального вопрошания недостаточно, чтобы вопрос обрел легитимность. Именно поэтому, любой ответ на вопрос должен предваряться возможностью на этот вопрос не ответить. Но если неответить невозможно? В этом случае мы и оказываемся в сфере проблемы. Положительное же решение вопроса как собственно метафизического позволяет ответу связать вопрошающего с полнотой всеобщего, – вот почему точка это тупик любого вопрошания.

Человек это не сумма собственных жестов, и он не распадается на совокупность всех когда-либо брошенных слов. Невозможность смириться с этим раскрывает перед ним метафизику бунта как единственно возможную форму, пусть и заведомо безнадежную форму запечатлеть свое присутствие в мире. Цель бунта вовсе не возможность изменить обстоятельства, – часто, очень часто, чрезвычайно часто его исток – заведомое безнадежен. Подобно тому, как для героя Достоевского лучше пробить стену лбом, чем смириться с отсутствием выхода, для бунтующего акт бунта – возможность выстроить дистанцию между собой и миром, заведомо обреченным на зло. Это не изменит мир, и не привнесет в него ни капли, но позволит бунтующему не стать соучастником мирового пиршества, а также – укрепить границы между Я и не-Я. Если не понимать творение искусства плоско, по его внешней заданности, но по истоку, то и в его основании мы разыщем присутствие этого акта бунта. Сама красота есть пульсации агонии мира.

Чем больше в городе воды, – рек, каналов, каких-нибудь признаков моря, – тем более он нарцисичен, более рефлексивен, больше в себе, чем для другого, даже если этот другой – житель этого города. Здесь есть только один взгляд – на самого себя. Город отражается в своих водах, принимая иллюзорность отражения за истину бытия, – и оказывается прав, поскольку истина бытия – мираж, рассыпающийся в тяжести тумана. Чем больше в городе воды – тем более он метафизичен, поскольку сама вода есть воплощенный обман. Но что интересно, реки и каналы, как естественные преграды на пути человека, выстраивающие его индивиудальную топологию, вызывают скорее смирение по отношению к собственной ограниченности. Реки не вызывают желание с ними бороться, даже в часы развода мостов. Чего не сказать о противоестественных преградах в виде заборов и очередных ремонтных работ, вызывающих скорее отвращение, доходящее до отчаяния и злобу на неспособность что-либо с этим сделать.

Когда-нибудь я прочту кого-нибудь еще, но никто так не кажется близок сейчас, как Мандельштам. Не хочу сказать «актуален», – оставим это слово, поскольку вечность несоизмерима с временностью актуальности. А пока, – Природа – тот же Рим…

О. Мандельштам - Природа - тот же Рим

audio/mpeg

Город продолжает вынуждать дышать осенней прохладой. Чем влажнее воздух, тем напряженнее ожидание рассвета. Ночь. Неразличимость вещей. Неразличимость времени. Обостряется слух, и в шагах идущих по улицам, я ищу знакомые знаки. Ты становишься ближе, чем голос гибнущего государства, потерянный среди белого шума ночного эфира. Ближе чем дождь, заливший окно, стены, пол, потолок, стол и лежащую тебя на столе. – Что ты знаешь обо мне? – Все, что ты можешь сказать о себе. – Что ты не знаешь обо мне? – Все, о чем молчишь. – Если завтра будет дождь – я не приду. – Если дождь не кончится в течении ста лет? – Я приду на сто первый год.

Не является ли симптомом кризиса любые попытки найти искомое значение слова, и, найдя, установить содержание значения в качестве приоритета понимания смысла? Поскольку мыслим мы не словами, искомое значение есть также поиск оснований смыслов, как если б он не был результатом рефлектирующей способности суждения. Поскольку кризис есть ситуация движения пластов смыслов, речь в своем развитии только и может существовать в ситуации «кризиса», то есть столкновений смыслов. Новые слова не появляются из немоты, но отражают наличие новых явлений либо их трансформацию. Нежелание замечать последние, то есть нежелание расширять границы словаря приводят в конечном счете к омертвению языка. Собственно, так существует все, способное существовать, а не быть предметом истории, – очередным памятником, существующим лишь затем, чтобы собирать на себе пыль оседающего времени. Но что позволяет языку или любому иному феномену существовать именно таким образом? Открытость диалогу, открытость иному, Другому, миру в конечном счете. Открытость же есть ничто иное как доверие себе, точнее – своим намерениям. Печальное зрелище представляют собой человек, замкнутый в своем «богатом внутреннем мире», – поскольку взгляд другого и мощь его душевных прожекторов не освещают ни внутренний холод одиночества, ни тьму его глубин, – его в собственном смысле нет. Он, мучим в своей неспособности выйти к свету, готов положить весь мир – к ногам мира, но только не впускать его в себя. Он противится всякой открытости, полагая последнее – чертой слабости, способной стать причиной его окончательной гибель. Поэтому, закрытость, страх перед возможной агрессией, являющийся причиной конституирования образов врага, поскольку на иные образы другого гибнущее сознание уже неспособно – это первый симптом разложения, ибо кто хочет сберечь себя – потеряет.

Одна из частых причин непонимания текстов является попытка понять сказанное прямо, понять буквально. Но, природа, по мысли Гераклита, любит скрываться. И природа мышления не исключение. И никому так не повезло на непонимание как Гераклиту Темному, – изначальная темнота мышления которого есть отражение природы самой мысли, – приручить мысль столь же возможно и опасно, как приручение огня. И одно из непониманий этого мыслителя является то, что и среди моих коллег то и дело возникает мысль о милитаризме Гераклита. Гераклит нигде не говорит о войне, и тем более ни слова об уничтожении одного сущего другим, – его огнь не средство выжигание земель, но факел, высвечивающий в изначальной тьме проблески бытия. И для него война это образ, позволяющий схватить бытие сущего в его становлении в пространстве спора (πόλεμος). Вещь обретает содержание в утверждении своих границ по отношению к иному, но не в уничтожении этих границ, и не в уничтожении иного, но в утверждении себя через признание иного.

Сегодня с ребятами много говорили о лжи и, надеюсь, сумел дать понять: о ней можно говорить не только с позиции дешевого морализаторства. Но тотальность лжи так же невозможна: если все лгут, то мы находимся в ситуации отсутствия различания, и истиной будет только наше молчание о мире. У лжи есть особенность: она тем более успешна, чем менее явна, чем больше она подражает правде. Но самая нелепая ложь та, что заявляет о себе как о правде. Воля к истине требует мужества, – мужества говорить правду о себе самом, и мире. Ложь требует только одного – подчинения к себе. Но чаще мы застреваем в формах лжи, не обнажая ее механизмы. И в этом положении признаем ее власть, – вступая с ней в диалог, приглашая ее на свой пир, пусть и отводя ей место в углу. Но у лжи есть основания, едва ли не те же, что лежат в основании рациональности человека. Подобно тому, как безумие появляется в тени разума, так и ложь – в тени истине. И, наверно, лучшая книга о лжи, это работа Секацкого – «Онтология лжи». Рекомендую к прочтению.

Секацкий_А_К_Онтология_лжи_2000.djvu

image/vnd.djvu+multipage

Творить от скуки, – в широком смысле, вдыхать в событие жизнь, – это столь же обреченное занятие, как желание вступить в диалог от одиночества. То есть мы влекомые не желанием вторжения в пространство другого, не его обаянием, умом, красотой или сексуальностью, а всего лишь томимся от собственного присутствия, слишком узкого, тесного, мрачного. Спасает от этого с одной стороны чувство уважения к себе, та чуткость, которая позволяет нам избежать заранее обреченного события, обреченного на гной. Нормально, когда событие открыто и мы не знаем результата, – в этом свобода любого творения и любого диалога. Не нормально знать наперед результат, тем более результат поражения, и покоряться ему, поскольку это ничто иное как метафизика пошлости. Пошлость это сознательное препятствие жизни, живому в многообразии его проявления. В том числе событию творения или живого диалога. С другой же стороны нас спасает от этого лень, и доверие собственной лени как симптому, извещающему нас о присутствии зловонья бытия.

Обоняние как самое древнее чувство является и наиболее слабым. Может быть, поэтому оно как никакое другое чувство – сильнее прочих отвечает за память. Не в ее рассудочной форме, превращающей событие памяти в подобие фотоальбома, где все на своих местах. Но в той способности памяти, при которой события прошлого вдруг оживают перед нами, заставляя сомневаться в призрачности любого реального события. Сравнение запаха с музыкой оправдано не только в силу разворачивания их в пространстве. Но и в силу общей метафизической природы. Запах оживляет события прошлого сильнее и с большей очевидностью, чем если бы их нам показали на киноэкране. Но мы не слышим ближайшие запахи, то есть запахи самого себя, своего дома, своих вещей – подобно тому, как далеки от собственного бытия в силу отсутствия должной дистанции, позволяющей его разглядеть. Необходим Другой, способный уловить наш запах, наше присутствие в бытии, услышав в нем родное и близкое. Либо, нахмурив от отвращения лицо – удалиться прочь.