Синий Холст. Страница 8

Интересно, как вы относитесь к тому, что иногда неточно называют нео-классикой? Не сказал бы, что люблю ее, но иногда бывает и она попадает в мой плейлист. Но о ряде таких композиторах хочется взять и подарить книгу о вкусном и здоровом стиле. А все из-за приторной эмоциональности, кажущейся грубой в своей претензии на легкость передачи настроения. Конечно, о вкусах спорят, а кто говорит, что не спорит, у того его просто нет. Но я не категоричен ни в себе, ни тем более для себя. И есть одно исключение, которое я впервые услышал на одном из спектаклей Юрия Бутусова, – Оулавюр Арнальдс. Впервые в «Сне об осени», где музыка не просто дополняла, но переполняла событие театрального представления. Он тоже не лишен приторной слащавости, но и некой претензии на глубину, заставляющей не только слушать, но и прислушиваться к его музыке. Эта же музыка из финала «Комнаты Шекспира».

Ólafur Arnalds - ...Og Lengra

audio/mpeg

Вопрос о началах русской философии – одна из острых тем ее истории. Мне не очень близко историческое решение этого вопроса, когда мы ее начинаем по разным источникам ни то со Сковороды, ни то с языческой дохристианской Руси, н то с реформ Петра Великого. Таких начал можно насчитать с десяток и каждый будет отвечать своей парадигме понимания философии. И в то же время как любая совокупность будет лишена внутреннего органического единства. А именно последнее и есть то, что позволяет говорить о истории философии как философии, как об интеллектуальном феномене, а не об истории. Я нередко озвучиваю мысль, что историю философии следует изучать ни с его какого-то исторического начала, примеры чего были обозначены выше, и прояснение которого возможно только исходя из наличия контекста. Но начинать с конца, то есть с актуальности мысли, с того, чем философия является сейчас или то, что от нее осталось. Любая современность печальна, поэтому здесь как-никогда будет верным по словам Спинозы не плакать, не смеется, – а смеяться здесь ест над чем, – не отворачивать, но понимать. Разворачивая современное состояние русской мысли нить за нитью можно построить рисунок этого удивительного холста. Это избавить нас от заведомо ложной позиции, при которой содержание истории предзаданно идеологическими предпосылками, а стало быть, подчинено не интеллектуальной истории или истории идей, а политическому времени. Для меня же русская философия начинается, – не исторически и не логически, нужно это подчеркнуть, – с какого-то метафизического столкновения в русской культуры двух титанов – Толстого и Достоевского. Могут возразить, сказав: разве до них не было философии? Все эти Радищевы, Чаадаевы, Сковорода, куда же без него, кто там еще... ну эти, много их. Допустим была, вопрос даже не в этом но именно в лице Толстого и Достоевского она достигает какой-то полноты, позволившей впоследствии развиться в некий интеллектуальный феномен, вопрос в себя и сказанное до, и, конечно, обладая истоком для последующего. Часто можно слышать слова досады, что они никогда так и не встретились, – при том, что возможность такая была, и была ни где именно ка как 10 марта 1878 году лекции Вл. Соловьева. Но их невстреча стоит многих событий и столкновений! Какая еще философия может похвастаться, что может обозначит свое начало с точностью до дня! Осталось только убедительно развернуть, что именно вокруг этих трех точках разворачивается основное содержание философской мысли России. Сама же их не встреча в пространстве оказалось встречей в незримом диалоге, в чем можно увидеть предопределение, содержание которого развернулось уже после, и именно в форме генезиса русской философии.

Как часто приходится сейчас слышать о недопустимости отождествления культуры и политики, когда речь идет о тех или иных запретах и отменах, чего-либо связанного с русской культурой. Я слышал, на Украине запретили «Войну и мир» Толстого, – и ведь очень жаль, поскольку роман Толстого сейчас как-никогда был бы важен для Украины, для осознанного понимания своей исторической правоты. Но, говоря же об этих запретах русской культуры, – чаще приходится слышать об этом от тех, кто сам же при этом отождествляет действующую политическую власть РФ с Российским государством в его историческом целом, то есть с русской культурой. Они начинают визжать как визжит вор о несправедливости увиденного со стороны. Я не думаю, что запрет культуры продуктивен и оправдан, но он понятен, как понятно нежелание общаться с душевнобольным маньяком о высоком и прекрасном. Однако еще более нелепым кажутся попытки ставить этот запрет в упрек, – есть в этом что-то незрелое, что-то лишенное возможности понять другое сознание.

Часто можно слышать ставшую общим место фразу о проживании каждого дня, будто он последний. Но что за этим стоит, а главное, в чем его смысл это обычно ускользает. Обыденный рассудок может с этим согласиться, но не сделать из этого ровным счетом никаких выводов. Мишель Фуко, касаясь этого момента в лекциях 1982 года как одной из практик себя, начинает с напоминания о соответствиях между различными циклами времени, так сутки символически соотносятся с временами года, последние в свою очередь с возрастом начиная с детства и заканчивая старостью. При таком понимании становится ясным слова Сенеки из одного письма где он говорит об упражнении в смерти. Последнее заключается в том, чтобы проживать долгую жизнь так, словно она была такой же краткой, как один день, а каждый день проживать так, словно бы в нем умещалась вся жизнь. Отправляясь ко сну, по мысли Сенеки, мы должны весело и радостно сказать: я пожил.

Не имея реального повода для ревности, Каренин знал о неверности жены. Сцена на скачках столь же обнажает для Каренина чувства Анны к Вронскому, как если бы Толстой описал сцену супружеской измены в спальне в которую случайно зашел обманутый муж, – но такие шекспировские сцены, к счастью, отсутствуют у Толстого. И вновь нельзя сказать, что перед нами разворачивается ревность, – стыд за себя, свое имя, но не ревность, – Каренин обращается к знакам неверности жены, когда эти знаки являются достоянием всех. Ревность же эти знаки конституирует произвольно в силу наличия несоразмерности чувств, при чем больше степень этой несоразмерности, тем сильнее ревность пожирает самого ревнующего: каждый жест, каждое слово сказанное, но еще больше несказанное он готов превратить в повод для скандала, становящийся единственной возможностью проявления чувств. Чувство бессилия перед разворачивающейся катастрофой, – бессилия хоть как-то обозначить свою волю в мире, – вынуждает цепляться за последнее, чтобы не упасть.

Алексей Каренин, кажется, один из тех центральных персонажей толстовского бестиария, которые несправедливо оказываются в тени, и рядом с которым видишь скорее Свидригайлова, чем Вронского. Обратите внимание на то, как Каренин настойчиво повторяет скорее самому себе, что ревность для него чувство недостойное, оскорбительное как для него, так и для супруги. И это говорит едва ли не образ бюрократической машины, для которой понятие о чувстве только в той мере возможно, в которой он может знать о них из книг или чужих разговоров. Замечу, что Каренин, кажется, единственны тип чиновника в великой литературе, который вообще говорит о ревности. И так настойчиво, что поверить его словам становится все менее возможным. Нет, мы не сомневаемся в отсутствии ревности в его сердце. Он не умеет ревновать с той страстью, которая присуща любящему и, говоря об этом чувстве как недостойном себя, фактически перед нами притязание на желание в его снятом виде. Отсутствие воли ревновать порождает запрет на ревность. Но что такое ревность? Сказать, что это отсутствие доверия значит ничего не сказать. У меня нет доверия ко многим людям, но и ревности к ним ни капли. Я бы сказал точнее для начала разворачивания понимания: ревность это отсутствие доверия к себе, к своим чувствам или к их отсутствию. И в этом смысле те признаки ревности, которые мы наблюдаем в этом удивительном персонаже вполне оправданы. Он неспособен любить любовью, и поэтому ревнует, но ревнует рассудочно, через стыд пред Другим. Но есть иная ревность, порождаемая соперничеством и интуитивно понимаемой хрупкостью человеческого чувства. Интересно, а какие на ваш взгляд персонажи из великой литературы оказались незаслуженно в тени линий главных героев?

Сожаление о прошлом есть ничто иное, как жалость о скудости настоящего, – есть время и место, но не с кем его разделить, есть вино и хлеб, но не с кем его преломить, – возникает жалость о скудности времени, о скудности хлеба, словно где-то когда-то не туда повернул, не то сказал, не с тем простился. Простился навсегда. Целые времена могут быть сотканы из сожалений, что все могло быть иначе, – но могло ли? Не думаю, и поэтому из миллионов вероятных событий я предпочитаю событие настоящего. Читаю сейчас моего любимого Льва Толстого, и понимаю: у него есть все что угодно, в том числе самые крайние мысли, но какого-то пусть даже малейшего признака сожаления о прошлом у его героев нет. Толстой важен здесь как художник, тонко передающий богатую гамму человеческих чувств, – сложно поставить кого-либо еще в один ряд с ним по этой его гениальной способности. Но есть ли в его гамме чувств сожаление? Я могу что-то упустить, но вероятно нет. Не потому же, что у них нет самосознания, – скорее напротив, только при наличии самосознания возможность о сожалении равна нулю в силу наличия понимания неминуемости события. Сожалел ли Стива о своей неверности жене? Едва ли, единственное, о чем он сожалел так это о письме, о котором стало известно Долли. Сожалел ли Левин о своем первом объяснении с Кити? Едва ли, – здесь есть чувство стыда, но не жалости, способной надломить его гордости, – о гордости Левин меньше всего думал. Возможно, я не самый внимательный и тонкий читатель Толстого, и вы меня сможете поправить, но даже вглядываясь в судьбу Анны сложно представить, что она о чем-то могла сожалеть, – разве что бросаясь под поезд в самый последний момент. Жалость о прошлом вторична жалости к самому себе и скорее является следствием дурного понимания природы события жизни и обостренного чувства вины. Указанное сожаление с трудом вписывается в логику исповеди, если не говорить о патологических ее формах при которых само раскаяние становится целью, – целью обнажить себя, но при отсутствии исповедального пространства, задающие контуры герметичности исповедального акта, такое обнажение разрывает границы интимности, без которой исповедь совершенно несостоятельна. Когда люди узнают, что у меня есть татуировки, едва ли не первый вопрос, который мне задают это вопрос о том, жалею ли я или нет. Поскольку я из тех людей, которые впиваются в исток вопроса прежде чем бросаться на него отвечать, ответ всегда обращен к вопрошающему в его всеобщей форме. Говоря же за себя, я понимаю только то, что если во мне вдруг и появятся подобные мысли, то само такое сожаление будет для меня сигналом, позволяющем понять, что со мной что-то не так, поскольку в конечном счете я буду жалеть не столько о рисунках, сколько о прошлом, и прошлых поступках и т.д. А это признак болезни, а не здоровья. Я ценю прошлое, и обращение к нему для меня часть большого опыта, но чтобы жалеть о нем, – мне это даже не очень понятно.

Вот и подошла к концу аспирантура… ой, что это я, уж столько было этих концов света, что очередное воспринимается как скучное и должное. Получил «отлично», но, к слову сказать одна из аспиранток умудрилась получить «два». Если коротко о причинах – вот что бывает, детишки, если учиться на кафедре философской антропологии МГУ им. М.В. Ломоносова. Но, собственно, к главному. Один из сотрудников библиотеки нашего факультета показал мне сегодня эту гравюру, спросив о том, кто изображен на ней. Возможно, сказывалась усталость после защиты НРК или во мне не так сильны качества знатока для возможности играть в ЧГК. Но, узнав ответ, я понял, что разгадать эту загадку оказалось не так уж и сложно. Впрочем, наверно это обычное дело с загадками, не так ли? Теперь и вы можете попробовать назвать имя героя гравюры. Если вы, конечно, не учитесь в Шуваловском корпусе МГУ. А чтобы было вам веселее, первым трем правильно угадавшим я подарю что-нибудь из своей библиотеки. Правильный ответ напишу 30 июня.

Философ и власть – тема, которая в истории философии начинается с самой философии. Известно, что ответил Гераклит на предложение сограждан править вместе с ними, пришедших к нему в святилище Артемиды где он играл с детьми в кости: – Что удивляетесь, негодяи? Не лучше ли заниматься этим, чем с вами участвовать в государственных делах? Гераклит был из царского рода, и хоть тому времени его власть носила исключительно формальный характер, но не была лишена ритуального значения. Категорический и не лишенный призрения ответ Гераклита не является в строгом смысле отказом от государственных дел. Если признать вслед за Хайдеггером, что «в греческом сознании забота о присутствии богов и есть высшее проявление заботы о πόλις». Но является отказом не иметь с негодяями ничего общего. Но если бы все были мудры как Гераклит история философии была бы значительно короче. Но она знает не мало примеров, когда философ изъявлял желание участвовать в государственных делах. И почти всегда это оборачивалось трагически для самого философа. Можно вспомнить Платона и его попытку основать идеальное государство с помощью тирана Дионисия, который изначально принял философа благодушно, а впоследствии едва лине продал его в рабство. Или, что более ближе, дело Хайдеггера, – сколько бы мы не говорили, что его философия – это одно, а принадлежность партии Гитлера – это другое, все же стоит признать, что изучение немецкого философа почти полностью ограничивается Германией и Россией, и причина этого – его коричневое прошлое. Что, впрочем, не мешает ему быть вторым немецким философом после Ницше, который пришелся своим на русской почве. Или еще более близкий нам пример катастрофичности отношений философа и власти, – Густав Шпет. Один из сильнейших русских философов, переводом «Феноменологии духа» которого мы пользуемся до сих пор. После революции он остался в России, и кроме прочего он был из тех, кто стоял у истока Института философии, ставшей к настоящему моменту кладбищем мертвых философов. Один там только Миша Шпаковский порядочный человек, да и тот, если сказать правду, свинья. Революция опьяняет. В прямом смысле, – лишает четкости понимания происходящего. Ей легко увлечься, потерять себя, забыться сном революции. Она всегда ветер, врывающийся в окно душной комнаты. Для Шпета революция 1917 г. стала основанием для возможной революции в умах, подкрепляемой его верой «в новую, здоровую народную интеллигенцию, в новую, если угодно, аристократию, аристократию таланта». Мог ли институт философии по мысли Шпета осуществить его идеальное общество, – казус Платона дает понять, что нет. 16 ноября 1937 года (а по некоторым данным 23 марта 1940) философ был расстрелян.

Послушай! Я заметил, что мой плейлист, дойдя до каких-то пределов, стал ограниченным. Каким бы он ни был обширным, и сколько бы не занимал гигабайт пространств, он все же ограничен. Чувствую себя модницей, стоящей перед огромным гардеробом с осознанием, что ей нечего надеть. Новая музыка с трудом проникает, а проникая, редко остается на долго. Тот факт, что нечто все же остается не делает ему чести. В этом не было бы проблемы, если бы мне не хотелось новой музыки. Я могу предположить, что наши музыкальные вкусы заложены в нас если не на генном уровне, – точнее лежат в той же плоскости, что и онтологическое настроение нашего бытия, в тональности которой проходит наша жизнь, – то, раз сформировавшись, в дальнейшем разворачиваются в изначально принятом ритме и настроении.

Jakob Bro - Heroines

audio/mpeg

Когда я занимался темой исповеди как одним из феноменов человеческого бытия, среди моих книг была эта, написанная сотрудником нашей кафедры Михаилом Уваровым. Я лично не был с ним знаком, хотя темы, поднимаемые им, казалось очень близкими мне. В том числе тема Петербурга, которой в этой книге посвящен третий раздел. Тему же исповеди я отложил, но не скажу, что забросил, поскольку переход к изучению философии Бахтина в некотором роде можно считать одной из линий темы исповеди. Во всяком случае, я чувствую эту связь. Исповедальное же слово шире, чем только акт религиозного таинства. Напротив, последнее только частный случай общего понимания исповеди, являющейся одной из ключевых форм преодоления собственной ограниченности и немощности.

Уваров_М_Архитектоника_исповедального_слова_1998.djvu

image/vnd.djvu+multipage

Тяжелое тело патриарха лежало на холодном мраморе дворца, пронизанное жаркой мыслью: Сколько слез должно омыть черно-кровавую землю, чтобы на ней могла прорости зеленая трава? Сколько должно на ней вырасти травы, чтобы прокормить моих коров, блуждающих по персидским коврам моего дворца. В глубине дворца эхом доносились голоса: – Вы слышали, там грабят людей. – Молчи, либерал! – Вы слышали, там убивают людей. – Молчи, русофоб! – Вы слышали, там громят города. – Молчи, враг народа! Сухие тонкие губы патриарха, лишенные крови и признаков слов, едва шевелились на изнуренном лице. И всюду бродили невозмутимые коровы; они жевали бархатные шторы и мусолили атласную обивку кресел, наступая на святые иконы и на портреты полководцев, валявшиеся на полу среди обломков мебели и свежих коровьих лепешек; коровы хозяйничали в столовой и в концертном зале, оскверняя его своим мычанием, – всюду были коровы.

Удивительно, как долго может длиться молчание не-сказанного слова, его убийственные отголоски могут доходить до нас спустя годы и десятилетия, как мертвое мерцание погасших звезд, напоминая собой о событии, к которому мы оказались неспособными. Неспособность выразить мысль или чувства вполне может оказаться следствием недоверия к своей мысли или чувству, и, как следствие, недоверия к самому себе, своему существованию. Посторонний человек чаще прибегает к равнодушию, чтобы только не обнажать свою неспособность играть слова. Страшно сказать, но проговорю еще раз: недоверие к собственному существованию. Вы же понимаете, что со времен Декарта почти ничего не изменилось: если нечто обозначается словом, из этого вовсе не следует, что обозначение это истинно. О чем нельзя сказать ясно, о том следует сказать темно, доверившись и рискнув быть услышанным в темноте. Но разве я знаю слова, чтобы сказать о тебе?

Мне всегда легче сделать сейчас, чем планировать на потом. Это для меня лучшее решение в ситуациях, решение которых необходимо. Это работает так: если есть нечто, что необходимо сделать, и от чего невозможно избабиться или проигнорировать, то лучше это сделать сразу, чтобы от тебя быстрее отъебались все и ты мог заняться собой. В противном случае это необходимое нечто будет висеть над тобой, давая о себе знать в явной и скрытой форме, омрачая и без того невеселые дни. Я, конечно, не могу не заметить плодотворность распорядка, однако и то, что рано или поздно наступает притупленность, и, что не менее важно, чувство, что жизнь расписана и в силу этого в ней нет ничего случайного, в том числе нет тех проблесков вдохновения, делающие жизнь если не качественно лучше, то несколько отчетливее. Интересно, вы следуете распорядкам и планам дня? И как вам это дается?

Вы не замечали, что имеется тенденция, заключающаяся в поиске и обозначении истока фашизма? Не этого современного, развернувшегося у нас на глазах, вынуждая искать параллели современной ситуации с событиями Германии 1930-х гг. Но, так сказать, классического фашизма. Некоторые его усматривают в романтизме, философии Ницше, музыке Вагнера. Кто еще? Не составляют труда опровергнуть все эти притязаний одним жестом: на их руках нет крови. Несложно также заметить, что подобными поисками занимаются непритязательные в интеллектуальном плане люди. Но, положа руку на сердце, разве это что-то решает, даже если мы находим последние причины истока социального феномена? Только одно, это уводит нас от непосредственного столкновения с феноменом. Любой поиск причин в эмпирическом мире приводит к череде дурной бесконечности, в конечном счете упирающийся в акт творения мира или хотя бы человека. Я понимаю, что вопрос спорный, но не ошибусь, сказав следующее: если хотите найти исток фашизма ищите его в самом фашизме.

Общее место, что русскую философию любят ругать, отказывая ей в философских добродетелях. Но вызывает ли это во мне желание оправдываться, как это делают некоторые мои коллеги, коллег или оскорбительно называть всех русофобами? Очевидно, нет. Поскольку чаще всего это оказывается следствием, вытекающим из отсутствия предоставления о текстах русских мыслителей. Был один знакомый, пытавшийся продемонстрировать отсутствие у Бахтина философского содержания. На мой настойчивый вопрос, что же вы, коллега, читали у Бахтина, последовала тишина, позволившая свести претензии к нулю. Иными словами, речь идет об интеллектуальной, но банальной ксенофобии. Некоторые мои коллеги приходят в ступор от «философии любви». Не исключаю, что причина такого отношения не преодоленные подростковые страхи перед телом противоположного пола. Но при должном понимании эта линия в истории философии тянется от Гераклита и Платона, до Хайдеггера, Батая и Фуко. Говоря же о русской философии, хотел бы обратить внимание на эту антологию.

Русский_эрос_или_Философия_любви_в_России_.pdf

application/pdf

Близость философии и идеологии основана не столько на том, что «все есть идеология», – подобные утверждения нисколько не прибавляют к пониманию идеологии, скорее напротив, ставят перед ней очередную стену, являющуюся по сути строительным забором, способным вызывать только законное раздражение, чем подчинение. Но на механизмах, трансформирующих человека. Философ и в особенности академический философ может быть идеологом. Даже более того, там, где есть претензия на философию, чаще всего мы столкнемся с идеологом. Это схватывается очень просто. Речь идеолога исключает возможность иных мнений, не только оттенков, но иных тонов. Идеологу нет дела до другого, и поэтому он на грани безумия, поскольку готов потерять очертания собственного присутствия взамен на мнимость обладания истиной. В качестве примера приведу такую иллюстрацию. Идеолог скажет: «философа Х. часто понимают неверно, ему приписывают это, хотя он говорил то. Его считают последователем традиции a, но в действительности он был z. Такое понимание верное и правильное, остальное – абсурдное или как минимум ненаучное». Такой подход оправдан для точных наук, но в философии становится орудием, формирующим нормальное понимание философии. Но философия это дело ненормальное по определению. Сталкиваясь с таким подходом, нас может подкупать уверенность, с которой делаются такие заявления. Но стоит спасть первому впечатлению, как мы обнаружим, что имели дело с поистине несчастным человеком, притязающим на власть через отождествления себя с игрой в истину. Философ здесь скажет иначе: «философ Х. вызывает различные, порой диаметрально противоположные понимания сказанного им. Есть исследователи, понимающие это из его творчества. Другие выводят из него то. В зависимости от методологии и контекста исследования, Х. можно считать последователем традиции a, b, c. Есть слабые и сильные стороны и у того, и другого. Вы же можете выбрать подходящую вашему интеллектуальному вкусу». Философ не навязывает мышление. Не призывает к правильному пониманию события, но расчищает пространство мысли для возможности схватить понимание события, – поскольку понимание события это поступок, обладающий как любой поступок степенью ответственностью. Важно отметить, что идеология сама по себе это не плохо, и тем более не оценка мышления, но его цель. Равно как и философия это не всегда хорошо, – есть немало примеров, когда мысль приводила мыслителя к крайностям, вынуждая его ставить на одну чашу весов истину, а на другую – друга, родину или Бога. Незавидная ситуация. Впрочем, само по себе вообще все что угодно ни хорошо, ни плохо, – оценку и значение мы даем в контексте. Равно как любое понятие обладает своим содержанием через соотношение с другими понятиями. Идеология выполняет свои функции, давая человеку образы смыслы, воображение цели и идеи, а так же покой, лишая его возможности думать и принимать самостоятельно решения.

В русской философии есть излюбленное слово, – метафизика. Его вставляют где надо и нет, и чаще это приводит к комическим эффектам, порождая метафизику метафизики. Например, метафизику любви. Но любовь сама по себе иллюзия, великая иллюзия, столь очевидно демонстрирующая хрупкость человеческой жизни, шаткость культуры и мира. Неспособность к любви порождает возможность ее доказательства. Бунт становится единственной возможной реакцией любящего сердца, пытающегося утвердить торжество этой хрупкости. Так рождается слово в тишине, как первая возможность схватить присутствие мира. И признание в любви – это признание наличия величия и красоты в мире. Признание даже если этот мир обречен, даже если нет никаких видимых причин верить в возможность нового рассвета. Говоря, что протест не преследует целью изменить порядок мира или его отсутствие, речь, конечно, не идет о невозможности такого исхода. Но он в этом случае лишь следствие метафизики бунта. О, какая наивна и жалкая мысль – утверждение возможности изменить мир через вторжение в его гармонию! Ключевое в нем одном: бунтующие сознание только в той мере оправдано, в какой бунт позволяет ему не слиться со злом мира. Бунтующий – не то, против чего он бунтует. Поскольку бунт это всегда бунт против зла. И как нелепа порой ситуация, когда объектом бунта выступает сам бунтующий, –и это почти всегда там, когда цель бунта – изменить миропорядок. На любой миропорядок найдется свое скорбное сознание. Победив таким образом зло, он сам становится этим злом. Поэтому вступать в диалог со злом означает признать его равенство перед самим собой. Оставив за собой право лишить зло ответа, зашив ли себе рот или найдя свой язык для описания мира и события этого мира. Удивительно, но мир отвечает, стоит лишь заговорить с ним на свое языке, и начинает молчать, когда мы пытаемся заговорить с миром на языке мира. На каком языке говорил с животными святой Франциск? Конечно, на итальянском. Тоже и с истиной. Я никогда не был против истины как может показаться, но против признания за ней возможностью быть предметом обладания. Но она лишь следствие определенного мышления. И когда она подчиняется каким-то иным интересам, она, теряя свою автономию, перестает быть истиной, но становится идеологемой. Хотя по внешней видимости это может быть одно и тоже. Но я не перестаю напоминать: задача философа в умении различать. Уметь припоминать по предметам быта приметы бытия. И не только различать белое от черного, но и белое от белого. И куда более актуально – различать черное от черного! Черное безумие патриарха от черной пропасти надвигающегося хаоса! Черное безмолвие века от черноты изнасилованной истины!