Синий Холст. Страница 10

Наверно ни в одну эпоху желание не достигало такого предела, каким оно было в эпоху Просвещения, той красоты и внимания к нему. Для желания необходимо табу или риск, без которого оно превращает жизнь в банальный гедонизм, чем можно было бы охарактеризовать эпоху потребления, и соответствующее отношение к жизни. Неумение, неспособность желать, но довольствоваться потребностями – это вирус, парализующий жизнь. Можно достичь не малых высот, преуспеть в великих успехах, но если прежде не было желания и воли, то все это не стоит ровным счетом ничего. Оно пресное и серое, лишено граней. Отсутствие вкуса проявляется в мелочах, например – в выборе смысла жизни. Почему именно в эпоху Просвещения желание, его красота и доверие к нему достигло своей вершины? В данном случае все решает герой эпохи, – Наполеон Бонапарт. Меня спрашивали, о чем фильм Кубрика «Барри Линдон», – кроме внешней фабулы, – об этом, о желании. По мимо всех своих эстетических достоинств, фильм Кубрика – это олицетворение воли и желания. – Герой этой эпохи, ее символ, это, конечно, Наполеон. Конечно, главное наше желание – сексуальное, и здесь есть свой герой – Джакомо Казанова, Наполеон постельных битв, но, может быть, признавая первенство Бонапарта как героя эпохи, мы хотя бы отчасти поколеблем теорию Фрейда. В чем секрет его обаяния, покоряющего умы и сердца, самый разные умы и самые разные сердца? В умении изящно обращаться с жизнью, ставить ее на карту, рисковать, что позволило Гегелю назвать Наполеона «мировой душой». Это пьянит и находит признание в тех сердцах, которые и в себе находят признаки желания. Фигура Наполеона сейчас невозможна, но она невозможна никогда, – то есть ее нельзя вывести или предугадать, в отличии от ряда других правителей, чье появление на карту истории задним числом всегда кажется закономерным. Конечно, революция сыграла свою роль в его карьере, и не в этом его нереальность, логика которой ретроспективная. В этой реальной нереальности, конечно, сказывается полнота человеческой воли. Эпоха Просвещения и следующая за ним эпоха Романтизма это эпохи героев. Не тех, которых пытается клепать бездарная пропаганда и идеология тоталитарных режимов, выдавая за героев пушечное мясо, но геров, обретающих свой смысл через признание, через признание их желания в желании целых поколений. Подражание Наполеону есть подражание теням в их бесплодности, подражание желанию при отсутствии воли желать. Лучшим примером этому является фигура Раскольникова, – в нем нет желания, нет воли, но только претензия на желание другого. Функционально вопрос Раскольникова «тварь ли я или право имею?» ничем не отличается от одного из дешевых приемов манипуляторов, заключающийся в необходимости поставить человека перед вопросом: «ты мужик или не мужик?» Решение здесь одно – разоблачение манипулятора, в случае с Раскольниковым – обнаружение изначально неверно поставленного вопроса, точнее понимания: там, где вопрос обнаруживает себя в подобной форме, речь идет о притязании на желание, при котором механическая кажимость действия якобы должна свидетельствовать о содержании воли к желанию. Его болезнь есть следствие непринятие соответствия самого себя, – убив старуху он действительно убивает себя, точнее свои фантазии. Но, убив, он не признает за этим трупом власти быть собственно трупом. Идея сменяется только идеей. В этом смысле, Раскольников ментальный онанист, чьей предмет желания – его фантазия. Находясь в необходимости, проверить сможешь ли ты или нет, ты уже находишься в ситуации отсутствия власти на желание, – свершая его механически, преодолевая себя, человек пытается обмануть мир и самого себя, – событие, основанное на лжи, обречено быть горьким, – вопрос лишь о времени.

Говоря о человеке как о метафизическом существе, речь, конечно, идет о его печально судьбе – быть прибитым к слову, этому проклятому старому дому бытия. Для метафизика мир полон знаков, видимость явлений не то, чем оно кажется, но только лживые тени, скользящие и такие обаятельные. Я доверяю теням. Я вслушиваюсь в их шепот как в шелест листвы. Я прикасаюсь к их прохладе как к прозрачному стеклу в дождливый день. В их объятиях чувствуешь себя на своем месте, то есть предельно осознаешь мимолетность бытия. Я не доверяю тому, что всем своим видом кричит о своей правде. Слово же есть ничто иное как система знаков, функционирующая с большей или меньшей достоверностью. Такой же системой является и научная теория, или методы философии, – и любой язык хорош, если он способен описать действительность, и изучение его не прихоть, но попытка расширить границы своего бытия, – а именно в этом задача человека как личности, – всегда тянуться к преодолению границ горизонта видимого мира.

Над вратами ада висит надпись: Оставь надежду всяк сюда входящий. Поскольку ад это отсутствие различения, оставляя надежду, мы находимся в ситуации феноменологического эпохе, при котором феноменом являемся мы сами. Совесть или внутренний демон не дает окончательно сомкнуться аду, позволяя еще различать день от ночи, любовь от ее отсутствия, мир от войны. Мы оставляем надежду, спускаясь в свой внутренний ад. Память – либо груз, препятствующий пути вперед. В этом случае, памяти нет, – есть прошлое, подменяющее своим настроением событие настоящего. Я хочу указать на другое понимание памяти, значение которого – в связывании нас с самими собой, но теми, которыми мы должны быть. Если узнавание и припоминание тождественны. Если обостренный слух еще не глух к знакам бытия, в пространстве которого можно расслышать скрип времени своей жизни. Суметь прочитать признаки своего присутствия в мире окажется возможным по ту сторону отчаяния и страха, – страха оказаться не тем, кого привык видеть в отражении зеркал.

Продолжаю читать Мандельштама, вновь понимая: событие текста или его понимание возможно только в его прочтении. Одно из частых количественных в поэзии Мандельштама – немного. Словно одного прикосновение к сущему достаточно, чтобы наделить его смыслом и ценностью. И ему же принадлежит глубокая мысль, возможная только в сознании, обостренно чувствующем хрупкость человека, культуры, мира – любите свое существование больше самих себя. Прикосновение больше обладания. Нежный взгляд, обращенный к возлюбленному – больше, чем возможность его покорить и привязать, пленив себе. Пользуясь случаем, спрошу: а кто ваш любимый поэт? И что для вас любимый поэт? Я убежден, что их не может быть много, – опять немного, – как не может быть много понимания нас другими людьми, как не может быть много чуда или любви.

О. Мандельштам - Возьми на радость из моих ладоней...

audio/mpeg

Есть мнение, что Россия, ее необъятные просторы поглотили нашествие татар, тем самым сохранив европейскую цивилизацию. В этом некоторые черпают одно из значений России, что приводит к крайне искореженному национальному самосознанию и розовосопельному патриотизму. «Русский ковчег» Сокурова – это не об Эрмитаже, и даже не о музеи, и тем более не о красоте художественного творения. Это о России в эпоху ее расцвета и величия. И о конце прекрасной эпохи великой страны. И одно из значений этого периода России для мировой цивилизации, – сохранение лучших образцов мирового искусства, – высших достижений человеческого духа, чувства и ума. Если по мысли Мандельштама Природа – тот же Рим, то Эрмитаж – тот же Петербург, отражающий метафизическую природу города, столь органично отраженную в фильме Сокурова, в котором времена и пространства, наслаиваясь друг на друга, образуют удивительный узор города, переплетая в себе на столь ограниченном клочке пространства толщу событий.

В студенчестве чаще чем в Эрмитаже я бывал только в университете. И каждое посещение Эрмитажа становилось прогулкой по родному и близкому месту. Мне нравилось замечать детали шедевра архитектуры и при случае показывать их своим спутникам, рассказывая уже свою историю дворца – сколько свиданий и встреч прошло в Эрмитаже, – при всем желании я не смогу сосчитать! Но говоря о том, как ходить и ради чего, для себя я выделил два возможных сценария: идти ради конкретной картины или художника, – как, скажем, однажды в Эрмитаж привезли около сотни если не больше работ из Прадо или – всего лишь одну картину Ренуара, но зато какую – Бал в Мулен де ла Галетт! Поскольку тенденция охватить максимальное количество экспонатов быстро, то второй сценарий особенно подойдет впервые посещающим музей, – довериться случаю, и гулять по залам, как едва ли не лучшему решению. И именно так, случайно, я увидел однажды Флору Мельцы, – событие чего послужило для меня открытием феноменологии искусства и написанию нескольких работ.

При особом желании можно насчитать десятки если не сотни видов дождя. И каждый бы отличался по временам года и суток, своему географическому положению. И каждый отражал бы свое настроение, играя по бесконечной гамме человеческих чувств. От едва заметного накрапывающего первого дождя городской весной до тропического ливня, размывающего берега рек. В этом дождь может быть подобен любви, событие которой всегда индивидуально, являясь результатом столкновения во времени и пространства двух душ, столкновением, разрывающим и время, и пространство. Здесь было бы уместно вспомнить «Дождь для нас» группы Кино, но, в эти дни отсутствия признаков весны, как не вспомнить Филипа Гласса.

-

audio/mpeg

Бывают тексты ненамеренно сложные, созданные так, словно философский словарь пропустили через мясорубку, и получившееся месиво выдают за текст. Но это исключение, свойственное по преимуществу начинающим писателям. Намеренно же сложный текст говорит с вами больше, чем сказано в нем в его внешней видимости. Он с вами играет и ситуация непонимания – это приглашение к игре. Но есть ли влечение к пониманию? Желание понять как и любое влечение – это ситуация нехватки, и в тоже время ситуация предела. Сложность – событие, при котором казавшееся устойчивым вдруг начинает шататься и рассыпаться. Это нормально. Не нормально делать тексты проще, – получится другой текст, который также окажется непонятным и требующим очередного упрощения. И так до бесконечности. Сказанное тоже самое, но другими словами, – это другой текст. Для возможности прерывания этой устремленности в бесконечное падение стоит вначале прояснить: есть ли само влечение к пониманию?

Мне, конечно, более свойственна позиция философа для философов, но иногда все острее вижу необходимость говорить о базовых вещах. Например, что является условием для появления необходимости самоидентификации и что является ее результатом? В каких условиях речь заводит нас к проблематизации самоидентификации?Результатом является определение. Предел речи и события понимания. Оно позволяет провести между индивидом и иным знак тождества. Между тем, что не является результатом личных усилий. Иное не является результатом личных усилий, – цвет кожи, группа крови, принадлежность к этнической группе и т.д. Впрочем, личных усилий здесь как раз и нет, – если мы чувствуем различием между индивидом и личностью. Но почему это работает? Границы определяют содержание. И чем строже границы, тем сильнее идентификация, но при этом менее динамично развитие его содержания. Прорваться к иному содержанию становится невозможно без предварительного отказа от наличествующих границ. Возможность диктуется волей индивида. Волей к риск. Я напомню, что в фундаментальной диалектике раба и господина Гегеля, господин или собственно человек, тот, кто властен ставить самого себя на карту, готов рисковать жизнью или жизнь бытие которого есть бытие к смерти. Я часто говорю, что из указанной диалектики – пол шага к идеи сверхчеловека Ницше, но недавно понял – и один шаг к онтологии Хайдеггера. Смерть не нужно понимать в смысле физического прекращения существования. Речь идет и о духовном содержании индивида, личное усилие по отношению к которому определяет содержание личности. След присутствия человека в мире это его поступок. И поступание может быть и отдельная мысль, и сама жизнь человека. Риск или бытие к смерти означает ситуацию открытости, – миру, иному, событию, любови, смерти, самому себе. Это страшно и требует мужества. Мужества к бытию. Закрыться в границы собственных определений проще. Но страшнее – идентифицировать Другого, приписывая ему чуждое ему содержание и тем самым отказывать Другому в его воли, в его устремленности к раскрытию бесконечности мира. Чаще же это чуждое содержание черпается из самих себя, – отрицать человеческое в человеке может только то, что само лишено человеческого.

Поскольку на канале встречаются люди, не знающие ни меня, ни круг моих интересов, решил написать пару слов. Зовут меня Владимир. В настоящее время я преподаю философию и успешно заканчиваю обучение в аспирантуре МГУ, где готовлюсь к защите диссертации на тему «Философия позднего М.М. Бахтина». До этого учился в Питере, на кафедре философской антропологии, где изучал исповедь как феномен человеческого бытия. Поэтому успешно совмещаю в себе два подхода к философии, Петербургский и Московский, пытаясь, при этом, найти свой собственный голос. Философия для меня существует на стыке поэзии, литературы и искусства, что не мешает мне более-мене разбираться в философии науки и вести по этому курсу соответствующие семинары. Почему Синий Холст? – Есть несколько объяснений, и Вы можете выбрать подходящее Вашему настроению или вкусу: 1) Холст – это пространство художника, поэта в широком смысле, и каждый жест, едва заметный след, оставляемый им, – событие равное миротворению. Понимание этого превращает жизнь если не в шедевр, достойный великого мастера, то во всяком случаев избавляет считать жизнь вещью среди прочих вещей. 2) Когда-то я занимался живописью, любовь к чему мне досталась от деда. Не так, чтобы часто, но писал картины, и среди прочих работ была одна в стиле Ротко, – я прокрасил чистейшим индиго негрунтованный, но проклеенный холст, из-за степени прокраски позволившего добиться поразительного эффекта глубины и сияния. О чем канал? В широком смысле, обо всем, что попадает в поле моего зрения. Философия определяется не предметом, во круг которого она якобы разворачивается, но методом, и поэтому предметом ее мышления может быть что угодно. Чаще им является рабочий стол. Особых правил здесь нет: если вы за все хорошее, и против всего плохого, – нам по пути. Единственно, не выношу тупых и пустых комментариев, не предполагающих возможность ответа или призванных разжечь, и спровоцировать, – я за свободу слова, но красота слова превыше свободы. Ну, и, конечно, Вы всегда можете написать мне если есть на то потребность. Как философствующего антрополога меня интересует человек, его чувства, мысли, переживания, попытки схватить мгновение и утвердиться в вечности. Его присутствие в мире, его крик и немота. Больше разговоров я люблю молчание, но не выношу тишину. Разум это хорошо, но чувство и способность рефлексировать над ним, находить тонкие оттенки, вызванные от соприкосновения с миром, – превыше всего. Я люблю кино и здесь оно иногда встречается. Поэтому буду рад вашим рекомендациям по поводу, что посмотреть. Любимый режиссер – Алексей Герман старший., Дж. Джармуш. Я люблю поэзию, о чем иногда пишу тексты, а иногда – читаю, и что-то выкладываю здесь. Поэтому буду рад и вашим рекомендациям по поводу, что почитать. Любимый поэт – О. Мандельштам, Б. Пастернак. Краткие ответы на популярные вопросы: Есть ли смысл жизнь? – Да, есть. Истина превыше всего? – Нет, не превыше всего. Существует ли любовь? – Да, существует. Кант или Гегель? – Ницше! Сколько денег дает философия? – Нормально.

Бунт против личной смерти бессмысленный, если преследовать цель индивидуальное бессмертие, – за этим скрывается неспособность к жизни и слепота к ее основанию. Проще выпить море, чем его высечь. Личное бессмертие порождает личного бога, приручая последнего, создавая из него очередную ценность в ряду ментальной бижутерии. Рассудок отрицает смерть, – пытаясь изгнать ее из бытия мышления, утверждая, что когда мы есть – смерти нет, когда она есть – нас нет. Но понимание – это результат деятельности не рассудка, но чувства, и жизнь больше смерти, а неиное уравновешивающее жизнь, поэтому она всегда присутствует уже здесь, – об этом в сущности тавтологическая фраза Достоевского о том, что человек смертен внезапно. Не менее внезапно человек открыт и жизни, – чаще оказываясь сплетенным со средой обитания через привычку к существованию, чем через волю по отношению к жизни. Но хуже слепоты по отношению к присутствию смерти может быть только одно – тотальное утверждение присутствия смерти в жизненном мире.