Человек это не сумма собственных жестов, и он не распадается на совокупность всех когда-либо брошенных слов. Невозможность смириться с этим раскрывает перед ним метафизику бунта как единственно возможную форму, пусть и заведомо безнадежную форму запечатлеть свое присутствие в мире. Цель бунта вовсе не возможность изменить обстоятельства, – часто, очень часто, чрезвычайно часто его исток – заведомое безнадежен. Подобно тому, как для героя Достоевского лучше пробить стену лбом, чем смириться с отсутствием выхода, для бунтующего акт бунта – возможность выстроить дистанцию между собой и миром, заведомо обреченным на зло. Это не изменит мир, и не привнесет в него ни капли, но позволит бунтующему не стать соучастником мирового пиршества, а также – укрепить границы между Я и не-Я. Если не понимать творение искусства плоско, по его внешней заданности, но по истоку, то и в его основании мы разыщем присутствие этого акта бунта. Сама красота есть пульсации агонии мира.