Не является ли симптомом кризиса любые попытки найти искомое значение слова, и, найдя, установить содержание значения в качестве приоритета понимания смысла? Поскольку мыслим мы не словами, искомое значение есть также поиск оснований смыслов, как если б он не был результатом рефлектирующей способности суждения. Поскольку кризис есть ситуация движения пластов смыслов, речь в своем развитии только и может существовать в ситуации «кризиса», то есть столкновений смыслов. Новые слова не появляются из немоты, но отражают наличие новых явлений либо их трансформацию. Нежелание замечать последние, то есть нежелание расширять границы словаря приводят в конечном счете к омертвению языка. Собственно, так существует все, способное существовать, а не быть предметом истории, – очередным памятником, существующим лишь затем, чтобы собирать на себе пыль оседающего времени. Но что позволяет языку или любому иному феномену существовать именно таким образом? Открытость диалогу, открытость иному, Другому, миру в конечном счете. Открытость же есть ничто иное как доверие себе, точнее – своим намерениям. Печальное зрелище представляют собой человек, замкнутый в своем «богатом внутреннем мире», – поскольку взгляд другого и мощь его душевных прожекторов не освещают ни внутренний холод одиночества, ни тьму его глубин, – его в собственном смысле нет. Он, мучим в своей неспособности выйти к свету, готов положить весь мир – к ногам мира, но только не впускать его в себя. Он противится всякой открытости, полагая последнее – чертой слабости, способной стать причиной его окончательной гибель. Поэтому, закрытость, страх перед возможной агрессией, являющийся причиной конституирования образов врага, поскольку на иные образы другого гибнущее сознание уже неспособно – это первый симптом разложения, ибо кто хочет сберечь себя – потеряет.