Сожаление о прошлом есть ничто иное, как жалость о скудости настоящего, – есть время и место, но не с кем его разделить, есть вино и хлеб, но не с кем его преломить, – возникает жалость о скудности времени, о скудности хлеба, словно где-то когда-то не туда повернул, не то сказал, не с тем простился. Простился навсегда. Целые времена могут быть сотканы из сожалений, что все могло быть иначе, – но могло ли? Не думаю, и поэтому из миллионов вероятных событий я предпочитаю событие настоящего. Читаю сейчас моего любимого Льва Толстого, и понимаю: у него есть все что угодно, в том числе самые крайние мысли, но какого-то пусть даже малейшего признака сожаления о прошлом у его героев нет. Толстой важен здесь как художник, тонко передающий богатую гамму человеческих чувств, – сложно поставить кого-либо еще в один ряд с ним по этой его гениальной способности. Но есть ли в его гамме чувств сожаление? Я могу что-то упустить, но вероятно нет. Не потому же, что у них нет самосознания, – скорее напротив, только при наличии самосознания возможность о сожалении равна нулю в силу наличия понимания неминуемости события. Сожалел ли Стива о своей неверности жене? Едва ли, единственное, о чем он сожалел так это о письме, о котором стало известно Долли. Сожалел ли Левин о своем первом объяснении с Кити? Едва ли, – здесь есть чувство стыда, но не жалости, способной надломить его гордости, – о гордости Левин меньше всего думал. Возможно, я не самый внимательный и тонкий читатель Толстого, и вы меня сможете поправить, но даже вглядываясь в судьбу Анны сложно представить, что она о чем-то могла сожалеть, – разве что бросаясь под поезд в самый последний момент. Жалость о прошлом вторична жалости к самому себе и скорее является следствием дурного понимания природы события жизни и обостренного чувства вины. Указанное сожаление с трудом вписывается в логику исповеди, если не говорить о патологических ее формах при которых само раскаяние становится целью, – целью обнажить себя, но при отсутствии исповедального пространства, задающие контуры герметичности исповедального акта, такое обнажение разрывает границы интимности, без которой исповедь совершенно несостоятельна. Когда люди узнают, что у меня есть татуировки, едва ли не первый вопрос, который мне задают это вопрос о том, жалею ли я или нет. Поскольку я из тех людей, которые впиваются в исток вопроса прежде чем бросаться на него отвечать, ответ всегда обращен к вопрошающему в его всеобщей форме. Говоря же за себя, я понимаю только то, что если во мне вдруг и появятся подобные мысли, то само такое сожаление будет для меня сигналом, позволяющем понять, что со мной что-то не так, поскольку в конечном счете я буду жалеть не столько о рисунках, сколько о прошлом, и прошлых поступках и т.д. А это признак болезни, а не здоровья. Я ценю прошлое, и обращение к нему для меня часть большого опыта, но чтобы жалеть о нем, – мне это даже не очень понятно.