В русской философии есть излюбленное слово, – метафизика. Его вставляют где надо и нет, и чаще это приводит к комическим эффектам, порождая метафизику метафизики. Например, метафизику любви. Но любовь сама по себе иллюзия, великая иллюзия, столь очевидно демонстрирующая хрупкость человеческой жизни, шаткость культуры и мира. Неспособность к любви порождает возможность ее доказательства. Бунт становится единственной возможной реакцией любящего сердца, пытающегося утвердить торжество этой хрупкости. Так рождается слово в тишине, как первая возможность схватить присутствие мира. И признание в любви – это признание наличия величия и красоты в мире. Признание даже если этот мир обречен, даже если нет никаких видимых причин верить в возможность нового рассвета. Говоря, что протест не преследует целью изменить порядок мира или его отсутствие, речь, конечно, не идет о невозможности такого исхода. Но он в этом случае лишь следствие метафизики бунта. О, какая наивна и жалкая мысль – утверждение возможности изменить мир через вторжение в его гармонию! Ключевое в нем одном: бунтующие сознание только в той мере оправдано, в какой бунт позволяет ему не слиться со злом мира. Бунтующий – не то, против чего он бунтует. Поскольку бунт это всегда бунт против зла. И как нелепа порой ситуация, когда объектом бунта выступает сам бунтующий, –и это почти всегда там, когда цель бунта – изменить миропорядок. На любой миропорядок найдется свое скорбное сознание. Победив таким образом зло, он сам становится этим злом. Поэтому вступать в диалог со злом означает признать его равенство перед самим собой. Оставив за собой право лишить зло ответа, зашив ли себе рот или найдя свой язык для описания мира и события этого мира. Удивительно, но мир отвечает, стоит лишь заговорить с ним на свое языке, и начинает молчать, когда мы пытаемся заговорить с миром на языке мира. На каком языке говорил с животными святой Франциск? Конечно, на итальянском. Тоже и с истиной. Я никогда не был против истины как может показаться, но против признания за ней возможностью быть предметом обладания. Но она лишь следствие определенного мышления. И когда она подчиняется каким-то иным интересам, она, теряя свою автономию, перестает быть истиной, но становится идеологемой. Хотя по внешней видимости это может быть одно и тоже. Но я не перестаю напоминать: задача философа в умении различать. Уметь припоминать по предметам быта приметы бытия. И не только различать белое от черного, но и белое от белого. И куда более актуально – различать черное от черного! Черное безумие патриарха от черной пропасти надвигающегося хаоса! Черное безмолвие века от черноты изнасилованной истины!