Философ и власть – тема, которая в истории философии начинается с самой философии. Известно, что ответил Гераклит на предложение сограждан править вместе с ними, пришедших к нему в святилище Артемиды где он играл с детьми в кости: – Что удивляетесь, негодяи? Не лучше ли заниматься этим, чем с вами участвовать в государственных делах? Гераклит был из царского рода, и хоть тому времени его власть носила исключительно формальный характер, но не была лишена ритуального значения. Категорический и не лишенный призрения ответ Гераклита не является в строгом смысле отказом от государственных дел. Если признать вслед за Хайдеггером, что «в греческом сознании забота о присутствии богов и есть высшее проявление заботы о πόλις». Но является отказом не иметь с негодяями ничего общего. Но если бы все были мудры как Гераклит история философии была бы значительно короче. Но она знает не мало примеров, когда философ изъявлял желание участвовать в государственных делах. И почти всегда это оборачивалось трагически для самого философа. Можно вспомнить Платона и его попытку основать идеальное государство с помощью тирана Дионисия, который изначально принял философа благодушно, а впоследствии едва лине продал его в рабство. Или, что более ближе, дело Хайдеггера, – сколько бы мы не говорили, что его философия – это одно, а принадлежность партии Гитлера – это другое, все же стоит признать, что изучение немецкого философа почти полностью ограничивается Германией и Россией, и причина этого – его коричневое прошлое. Что, впрочем, не мешает ему быть вторым немецким философом после Ницше, который пришелся своим на русской почве. Или еще более близкий нам пример катастрофичности отношений философа и власти, – Густав Шпет. Один из сильнейших русских философов, переводом «Феноменологии духа» которого мы пользуемся до сих пор. После революции он остался в России, и кроме прочего он был из тех, кто стоял у истока Института философии, ставшей к настоящему моменту кладбищем мертвых философов. Один там только Миша Шпаковский порядочный человек, да и тот, если сказать правду, свинья. Революция опьяняет. В прямом смысле, – лишает четкости понимания происходящего. Ей легко увлечься, потерять себя, забыться сном революции. Она всегда ветер, врывающийся в окно душной комнаты. Для Шпета революция 1917 г. стала основанием для возможной революции в умах, подкрепляемой его верой «в новую, здоровую народную интеллигенцию, в новую, если угодно, аристократию, аристократию таланта». Мог ли институт философии по мысли Шпета осуществить его идеальное общество, – казус Платона дает понять, что нет. 16 ноября 1937 года (а по некоторым данным 23 марта 1940) философ был расстрелян.