Синий Холст. Страница 3

Февраль. Как о нем промолчишь? Что утаишь за этим молчанием? Молчание – единственное, о чем мы не можем говорить в момент переживания. Мы можем говорить о любви в момент события любви. О ненависти, гневе, тоске или отчаянии, обо всем, что приправляет серость рассудочных будней. И не важно, насколько точны наши слова в именовании. Никогда не точны. Единственное, что мы не можем поименовать – самих себя. Мы не можем дать себя имя, и поэтому оно для нас на грани чуда и дара. Данное таким образом имя всего лишь псевдоним, но не имя. Мы можем давать имена людям, присваивать их кораблям, отдельным эпохам, учебным заведениями и библиотекам. И еще – музыкальным коллективам. Я не знаю, насколько точно имя передает содержание, и должно ли передавать, но не привлечь внимание это не может: есть Тарковский режиссер, есть отец его поэт, а есть – квартет. Если бы его не было, следовало бы выдумать, чтобы хоть как-то скрасить. Февраль и молчание. Tarkovsky Quartet – Nuit Blanche 1 Rêve 0:00 4 Soleil sous la pluie 02:56

Tarkovsky Quartet - Nuit Blanche

audio/mpeg

Это один из тех городов, которые вы можете обойти за один день, при этом у вас вероятно останется в запасе еще полдня, чтобы обойти его в обратную сторону. За последние несколько месяцев мне пришлось попереведать не мало городов, и о многих хочется забыть, о каких-то хочется говорить, но Кутаиси один из тех, которыми хотелось бы делиться. Он умеет влюблять в себя с первого взгляда, как местные женщины, – к слову, я нигде не видел такого зашкаливающего количества красивых женщин на километр городского пространства, как в Грузии, – и при этом в нем нет ничего, что кричало о жажде вашей любви к нему. Тем и привлекает, что оставляет возможность взглянуть на себя в этом маленьком городе едва ли не с точки зрения вечности.

О чем говорят улицы? О чем говорят на улицах? Вероятно, если родина призовет меня на защиту диссертации, мне придется поехать в Москву. Но хотелось бы на мыс Доброй Надежды. Но пока я оберегаю свою тоску по городам, на улицах которых среди шума всегда можно услышать, как бы вырванные случайно фразы, порой заставляющие о чем-то подумать или над чем-то рассмеяться. Эти фразы долетают сами и, поскольку разум порой упрямится признать существование в мире случайности, пытаешься придать и этому хоть какое-то значение. Хоть самую малую долю значения, но все же придать. При том, что все прекрасное, с чем мы можем столкнуться в мире, все то, что издали похоже на любовь или смерть, зачастую имеет природу случая, а не необходимости. Так однажды до меня долетела фраза, смысл которой примерно следующий: – Если люди доверяют друг другу, нет никаких проблем дать свой телефон или пароль от личной переписки. Мне искреннее жаль людей, если они всерьез думают подобным образом, и слыша подобное хочется плакать слезами Гераклита или смеяться смехом Демокрита. При этом, конечно, не вмешиваясь в чужие пространства, оставляя возможность каждому совершать свои ошибки самостоятельно. Доверие это не то, что можно измерить и как-то репрезентировать. Это то, что я могу дать другому, если могу дать, и что не могу дать, сколь б меня не пытались убедить в обратном. Доверие это моя возможность случиться событию встречи с другим, и больше ничего. Что касается этой фразы, то в действительности все наоборот: если люди доверят друг другу, им нет необходимость брать в руки чужой телефон и смотреть личную приписку. И даже более того: нарушение этих интимных границ оказывается благоприятной почвой для формирования вполне обоснованного недоверия.

Возвращаюсь к Пармениду. А где существует его бытие, единое, цельное, неразложимое, никогда не возникшее и не подверженное изменением? Да здесь же и существует, рядом, ближе… еще ближе. Сфера мнений, в которой мы наблюдаем торжество многообразия, движение и развитие, рождение и гибель, есть следствие нашей чувственной природы. Соответственно, убрав за скобки эту способности человека различать и разрывать изначальное единство бытия, мы и приходим к тому самому единому и неделимому. Забавно ли, что исторически одни приходят к этому посредством ума, иные – посредством мистических и наркотических практик, другие – ставя научные эксперименты.

История успеха в четырех сценах. «Сопрано». Сезон 6, эпизод 5. Что такое сериал Сопрано? История психоаналитика, испытывающего отвращение к своему пациенту? Или это гангстерская гей-драма Вито Спатафоре, – вы же понимаете, что по новому законодательству РФ шестой сезон Сопрано должны запретить? – А может перед нами история и.о. декана философского факультета? До меня некоторые вещи доходят с большим опозданием, и сериалы не исключения. Я не скажу, что я любитель сериалов. Мне неприятна дискретность сериалов, разрушающая линейность жизни. Но везде есть исключение. И, пользуясь случаем, спрошу: какие сериалы смотрите и что можете посоветовать?

Почему есть нечто, а не ничто? Почему нечто становится предметом нашей памяти? Именно это нечто, а не какое-либо другое? Поскольку в конечном счете, глядя на предмет нашей памяти отстраненным взглядом, совершенно ясно: перед нами просто случай, событие, ничем не отличающееся от тысяч других событий, перед нами просто день, то ясно: не вещи хранят память времени. Иногда нам случается заметить это, – когда перед нами сгущается время, обретая атомную, непроницаемую плотность и тяжесть, и вещи вокруг нас и события обретают не просто подручный и привходящий смысл, но становятся символами нашего присутствия, знаками, по которым как по следу узнаем в последствие свое присутствие во времени. Но почему есть время, а не наоборот безвременье?

Я рад, что, несмотря на мои блуждания, у меня всё же есть ученики, с которыми я, пусть и удаленно, но могу продолжать общение о философии, ее истории и ключевых понятиях. И особенно о началах философии, при котором каждое новое прочтение, открывает все новые и новые грани, казалось бы, того, что должно быть уже известно до какого-то атомного предела. Но нет. Каждый раз, когда понимание проскальзывает едва заметной искрой, я убеждаюсь, что только сейчас начинаю что-то вообще понимать. По мысли Хайдеггера, в тексте поэмы «О природе» Парменида впервые взорвалась атомная бомба: в лице Парменида мы сталкиваемся с началом движения мышления в понятиях, которое фактически привело к забвению бытия и рождению техники, одним из ключевых моментов развития которой является атомная бомба. Но любопытно и вот еще что. Несмотря на название текста, никакой природы в поэме мы не найдем. Если при этом не говорить о природе собственно мышления. И, как бы я не любил понятие «актуальности» или прикладного значения философии, но вот поделюсь интересным выводом, который можно сделать из философии Парменида. Напомню, для тех, кто позабыл, ключевой тезис философа: бытие есть, небытия нет. Если небытия нет, поскольку о нем нельзя ничего сказать, то все сказывающееся, сказывается о бытии. Сравните с одним из ключевых «фрагментов» Людвига Витгенштейна: О чем невозможно говорить, о том следует молчать. О чем же мы молчим? Так настойчиво и упрямо скрываем за шторами небытия? Я уже писал о внутреннем смысле, который мы можем найти в отрицании властями России войны в Украине. Но через призму логики мышления Парменида, получается не менее интересный вывод: «Нет войне!» это не просто бунт сознания, но фактически призыв к онтологическому несуществованию войны. «Война это небытие», – сказал бы на этот счет Парменид, – впрочем, сказал бы он так практически обо всем, кроме самого бытия, и прежде всего о многообразии окружающих нас явлений и вещей, но это опустим сейчас. Отрицание же этого отрицания через запрет высказывания «нет войне» есть, таким образом, признание такого онтологического статуса войны. Поэтому, запрет отрицания войны есть признание абсолютного характера войны. Все это было ясно и без всякого Парменида, но вот что интересно было бы напомнить: признание небытия как бытия есть ничто иное как ложь. Впрочем, конечно, мы должны помнить что Парменид повлиял не только на формирование философии Платона и европейкой метафизики, но и на появление софистики.

Я часто делюсь своим чтением, но давно не спрашивал: а что сейчас читаете вы? Особенно, если это художественна литература. Пока я дожидался своей электрочиталки, сред тех немногих книг на русском языке, которые попадались мне под руку, оказалась поэма «Мертвые души» Н.В. Гоголя. Книга нашла меня. Вы замечали, что книги тоже могут нас находить, подобно кошкам или бывшим возлюбленным? Давненько я не брал в руки Гоголя, – подумал я, и решил перечитать, чего не делал со школьных лет. Казалось бы, во это время, когда актуальнее Оруэлла и быть ничего не может, обращение к «Мертвым душам» кажется насмешкой перед событиями настоящего. Но нет, Гоголю нельзя отказать в актуальности, на то он и классик, но классик украинского происхождения актуальнее вдвойне, – но разве не может быть смешным в наше настоящее вымышленное плутовство Чичикова, пытавшегося заселить своими мертвыми Херсонскую губернию! Но я не стал бы ориентироваться на актуальность, особенно в случаях необходимости найти какой-то текст, способный, если не заглушить зудящие звуки времени, то хотя бы на мгновение притупить наш раскаленный слух. Потому могу порекомендовать то, что читаю сейчас, и что, кажется, превосходит любую пресловутую актуальность – Габриэль Гарсиа Маркес «Любовь во время холеры, – текст, который заставляет кардинально иначе смотреть на жанр любовных романов.

Лет в пятнадцать-шестнадцать, когда я только-только открывал для себя двери философии, одна из вещей, которая постоянно ускользала даже от возможности быть предметом моего воображаемого понимания, не говоря уже о том, чтобы быть самим событием понимания, это та сложность познания самого себя, о которой говорили мудрецы и философы всех времен и народов. «Познай самого себя!», – тоже мне мудрость, только на храмах такое писать! Вот же – Я, – в чем проблема? Проблемы не было, и это было проблемой. Я не ускользал от самого себя, при этом был ближе к себе, поскольку мечты, ценности и смыслы, которыми я мог жить, еще не разочаровали и не разбили мне лицо, дав понять, что в них есть все что угодно, но только нет меня самого. С возможностью обнаружить пустое место там, где ожидаешь увидеть себя, с возможностью испугаться, увидев незнакомое лицо в зеркале – и начинается один из путей узнавания себя. И уже после становится ясным, что возвращение к себе самому или возвращений времен и пространств – есть возвращения себя самого к основанию той мечты, которая некогда тебя могла прельстит своим смутным блеском. Владимир Бибихин это яркий пример того, что может сделать с человеком, слишком усердная практика переводов текстов Мартина Хайдеггера. С ним легко спорить, местами он наивен, как может быть наивным философ, пытающийся щупать взглядом ребенка темные пространства бытия, но самое главное, он, как и Хайдеггер, создает иллюзию сопричастности событию предмета речи, – а это одно из главных достоинства любой философии: позволить другому, в конечном счете именно тебе стать свидетелем мышления. Что почитать – В. Бибихин. «Узнай себя», 1998. Книжку прикреплю в комментариях.

Конечно, я критикую не Россию, с ее громадной, глубокой и интересной культурой, с ее трагической и величественной судьбой. Не думаю, что культуру вообще можно критиковать, – поэтому я критично отношусь к дискурсу о русофобии, считая оный в большей предметом внутренней идеологии. Но мне бы хотелось сказать свое слово о своей культуре, – но еще не время. Слово должно созреть и пасть как плод в саду. Порой можно слышать: как возможно говорить о России за ее пределами, за пределами ее событий, не разделяя с ней ее судьбу? Можно. Более того, история отечественной мысли показывает нам, что что-то существенное и большое, если не сказать фундаментальное о России было сказано за ее пределами. Я хочу сказать о пожалуй лучшем тексте о русской культуре и философии – «Русской идеи» Николая Бердяева, изданной в 1946 году в Париже, – время и место более чем символичное. Я уверен, о России еще будет сказано, и так, что никому не придется краснеть за то, что он русский. Пока же, будем наблюдать и выжидать созревание плода.

Протоиерей Виталий Магдеев, Сергей Щураков - Расстрига Вася

audio/mpeg

Существует определенная зависимость между свободой и сексом. Не абсолютная, зависимость, но, как на уровне общественного дискурса, – так, скажем, в самом лживом и тоталитарном государстве, как известно, секса вообще не было, а сексуальная революция на Западе разворачивалась на фоне утверждения гражданских прав и свобод, – так и в пространстве внутреннем, – несложно заметить, чем более человек соответствует себе как вьючному животному, неся на своем горбе воз ценностей, тем большее он бревно в постели. И, конечно, сам факт запрета на уровне закона каких-либо сексуальных практик есть еще одной следствие общей несвободы, – это очевидно, и что об этом говорить? Есть ли какой-то смыслы говорить об абсурдности принимаемых законах? Это кажется настолько очевидным, что не требует никакого стороннего внимания. Разговор об этом находится в той же плоскости, в котором лежат споры о шарообразности Земли или факта высадки американцев на Луну, – если это для кого-то предмет дискуссий, то, пожалуйста, пошел на хуй, до свидания! Но как бы ни были абсурдны эти разговоры, необходимость в них все же есть, и, если мы не знаем, почему Земля шарообразна, и что человек был на Луне, то что наше знание, если не очередное мнение. Недавно роскомнадзор наконец-то разработал критерии для определения пропаганды ЛГБТ, – и это интересно. Становится ясным, что о последнем возможен только один разговор, – разговор в негативных тонах. Но почему разговор о формах идентификации вообще должен носить какую-то окраску, положительную или отрицательную? Да, можно сказать, что речь идет о пропаганде ЛГБТ, но в этих условиях пропагандой может быть что угодно, поэтому для меня очевидно: фактически речь идет о запрете определенных сексуальных практик, а также, и, пожалуй, прежде всего, о запрете определенных форм самоидентификации, на фоне чего кажутся смешными разговоры когда одобряющие закон о запрете ЛГБТ, говорят о смене пола, – словно это столь же просто, как сходить к стоматологу и сменить сгнивший зуб на протез. Конечно, это маргинализирует нетрадиционные сексуальные практики, что как следствие, формирует целый пласт проблем психологического характера у людей – странно, что среди прочего в этом законе нет ни слова об онанизме, самой изуродованной форме эгоизма. В чем смысл закона? Внешний смысл: это ответ на вызов Западного мира, их ценностей свободы. В этом отношении, Россия лишний раз показывает свою зависимость от Запада, пусть и в снятом виде, а также обнажает отсутствие внутри современной культуры России подлинных ценностей, способных положительно репрезентировать ее как собственно культурный феномен. И, если кто-нибудь спросит: Какие ваши ценности? То какой тут может быть ответ? – Ну, мы, вот, пидорасов ненавидим, пидорасов пидорасиков! Пусть они у себя там в Америке меняют пол и ябут друг друга в жопы, - наши ценности другие. И внутренний смысл: исходя из указанных критериев достаточно очевиден, – в формировании и подогревании чувства ненависти и вражды ко всему иному, и формирование образа иного как враждебного по определению. И это гораздо страшнее, чем возможные гей-парады на Красной площади.

Понятие тела строится не только вокруг идеи границы, – возможно, все как раз наоборот, и идея граница вторична по отношению к телу. Все же неслучайно: умерщвление собственной плоти или практики аскетизма исходят из необходимости обретения абсолютной свободы. Я не поощряю такие крайности, выбирая из возможный путей – путь середины. Но любая граница – только знак, степень условности, лежащая между мной и другим. Нет непреодолимых границ, но подобное преодолевается подобным. Тело несвободно не только от сил природы, но в большей мере оно несвободно от фантазий другого человека, от его вторжения, позволяющего расширить границы телесности в неменьшей мере, чем практики аскетизма. Так называемый половой стыд есть лишь защита от вторжения постороннего взгляда в пространство наших границ. Тело подчиняется ласковой игре фантазии другого, раскрывается подобно цветку от прикосновений рук, прикосновении губ. Воображаемое тело отдается реальному влечению, расширяя свои границы до размеров вселенной в мгновение экстаза.

В одном из ключевых своих значений слово «природа» это «сущность». говорим о природе человека, когда говорим о его сущности. Сущность же, пусть и не тождественна, но крайне близка к понятию смысла, отвечая на вопрос о причине бытия сущего. На этом выстраивается классическое различение бытия сущего от его смысла или сущности. Влечение смысла к сокрытости не гарантия, что именно в пространстве сокрытости или пространстве тайны мы отыщем смысл. Любовь к сокрытости не есть сама сокрытость; поэтому, скорее напротив: нам дано указание, что там, где более всего очевидно найти смысл – его мы не найдем. Смысл любит скрываться, но сам же он «несокрытость», или Αλήθεια, что на русский языке чаще всего переводится как истина. В. Бибихин, известный прежде всего как переводчик Хайдеггера, который испытал слишком большое влияние от оного, есть такая очень плоская интерпретация этого фрагмента: Смысл этого изречения, как обычно у Гераклита, противоположен тому, какой приходит в голову. Изучай природу, вырви у неё её тайны, хочется думать деловитому человечеству. «Многознание уму не научает», возражает Гераклит. До мудрости, которой устроено всё в мире, идти долго. Но не потому что она далеко, а потому что, наоборот, она успевает всё совершить слишком быстро для нас, медленных людей, и ускользает от наблюдения среди бела дня в своей слишком явной очевидности. Истина природы отгорожена от нас представлением о ней. «Толпа не мыслит вещи такими, какими встречает их, и услышав о них не узнает, но сама себе представляет». А.В. Лебедев, известный узкому кругу как автор перевода «Фрагментов ранних греческих мыслителей», а широкому – как отец синеволосого долбаеба, комментирует этот фрагмент следующим образом: «мало того, что человеческий ум слаб и поврежден предрассудками, еще и сама суть вещей скрыта, труднопостижима и требует огромных усилий для того, чтобы ее постичь». При этом Лебедев делает важное замечание относительно понятия природы: «можно во фр. 25 перевести φύσις как «бытие, реальность» или даже как «истинная суть». Тут ясно видна сохранившаяся связь с этимологическим значеним корня *bhu-. И третье важное отличие от милетцев в том, что Гераклит впервые вводит понятие «природы» в этический лексикон, тем самым придавая ему аксиологическую коннотацию «нормы». И такое понимание природы в истории философии пышно расцветет уже в философии стоиков, о чем более подробно поговорим в свое время.

Я доверяю тому, что скрывает себя, я расположен всем своим существом к тому, что не бросается с настойчивостью в мои объятия. И напротив: моя рука тянется к револьверу всякий раз, когда со мной пытаются говорить «по чесноку». Но что же не так с закрытостью, и почему маска говорит больше, чем пытается скрыть? Для этого обратимся к одному значимому фрагменту Гераклита: φύσις κρύπτεσθαι φιλεΐ Есть два русских перевода: «природа любит скрываться» и «суть вещей сокрыта». Герман Дильс дал следующий перевод: Die Natur liebt es sich zu verstecken, что не многим отличается от русского перевода. В английском переводе Брукса Хэкстона: Things keep their secrets. Во французском же издании фрагментов мы встретим – La nature aime à se cacher. А вот перевод Хайдеггера в лекциях о Гераклите: Das Aufgehen dem Sichverbergen schenkt's die Gunst, что в русском переводе приобрело совсем вырвиглазную форму: «Восхождение благосклонно к самосокрытию». Но именно хайдеггеровская корявость в большей мере проясняет содержание фрагмента.

György Ligeti - Musica Ricercata, II

audio/mpeg

Почему мне кажется смешным разговоры о войне, о ее смыслах и основаниях со ссылками на П.Я. Чаадаева, Ф.М. Достоевского или В.С. Соловьева? Потому что эти разговоры ведутся в условиях войны в Украине, и все попытки философского разговора о войне с претензией на всеобщий характер философской мысли, кажутся самой наивной формой лжи, столь очевидной и поэтому смешной. Ссылки на классиков мысли кажутся ущербными и потому, что характер войны сильно изменился, и менялся он неоднократно. И война в Украине, несмотря на вполне прозрачные цели России в этой войне, которые при этом не пересекаются с ее смыслом, на мой взгляд это особый тип войны, аналогов которого по смыслу найти сложно. В отличии от аналогов по типу целей. В этом отношении она ближе всего стоит к конфликту в Косово, на мысль о чем меня натолкнула книжка Н. Хомского, которая наряду с Бодрийяром, о котором писал в прошлом году, это куда более актуальное чтиво о смысле войны, способное хотя бы наметить ответ на актуальные вызовы.

Хомский_Н_Новый_военный_гуманизм_Уроки_Косова.pdf

application/pdf

Так, скажем, в том же году в другом письме Толстой писал: «Надо сознаться, что мне не везет во всем, что я предпринимаю. Не то, чтобы несчастие; благодаря богу я его еще не испытал, но меня преследует удивительная неудача всюду и всегда. Стоит припомнить разочарования мои в хозяйстве, начатые экзамены, которых я не мог закончить, постоянное несчастие в игре и все неудавшиеся планы. Положим, что в большинстве этих неудач я должен винить не одну судьбу, а и себя, но тем не менее существует какой-то бесенок, который непрерывно досаждает мне и разрушает все, что я предпринимаю». Но стоит сказать, что в действительности к тому времени Толстой только-только начинал таки жить, думать, чувствовать, любить, свершать открытья.

В Тбилиси есть дом, в котором жил Лев Толстой. Ну, не прям тот самый дом, но в каком-то из этих домов в тогдашнем Тифлисе действительно жил молодой Толстой. О городе будущий писатель в одном из писем оставил пару строк: «Тифлис – цивилизованный город, подражающий Петербургу, иногда с успехом, общество избранное и большое, есть русский театр и итальянская опера». И, действительно, в Тбилиси можно найти ноты Петербурга, – впрочем, эти ноты можно встретить почти в любом городе, – подобно тому, как мы можем найти черты возлюбленного человека в совсем незнакомых лицах! Но меня привлекла мемориальная табличка. Табличка как табличка, скажите вы. А я все же недоумеваю, – но почему?! почему перед нами потрет умудренного временем старца, в то время как в 1851 году ему было всего 23 года! А между тем, чувство патологической неспособности к жизни уже овладело им.

Я очень ценю своих старших коллег по кафедре. В некоторых вещах я могу быть не согласным с ними, но не уважать их как специалистов я не могу. Я не говорю уже и о том, что Маслин очень много для меня сделал, – а благодарность – в себе и в других людях – я ценю больше, чем тьмы низких истин. Конечно, это историки по преимуществу, – но странно требовать от кафедры истории философии, пусть и русской, какого-то автономного креатива. И, конечно, среди прочих особо следует выделить Ванчугова, который, по всей видимости, будет новым заведующим кафедрой. Впервые я с ним столкнулся на курсе, посвященном философскому образованию в России. Местами нудный курс о первых профессорах филофонии в России. До советского периода не дошли, – а ведь это куда интереснее, чем слушать о приглашенных немцах в эпоху Петра. И на одном из таких занятий он долго и воодушевленно рассказывал о причинах, почему МГУ, а не СПбГУ фактически первый ВУЗ России, добавив в конце: – Вот, если доведется вам спорить с петербуржцами о первенстве университета, теперь вы знаете, что им возразить. Штирлиц был близок к провалу, но себя долго не выдавал!Не то, что я пытался о себе что-то скрыть, скорее не было повода освещать какие-то сведения о себе. И только под конец года Маслин, говоря о моих заслугах перед кафедрой, упомянул об этой факте моей биографии. Что касается моего отношения к тому, какой вуз намбер ван, то в разные периоды обучения я принимал то сторону Петербурга, то сторону Москвы, то вообще считал, что вопрос ни стоит ровным счетом ничего, поскольку кроме имени ни тот, ни другой университет не сохранили от своего былого прошлого почти ничего положительного. Но все же университет это не имя, а знания и традиции, аккумулирующие и транслирующий эти знания соответствующим образом. И в этом отношении мы, конечно, наследники советских университетов, а не императорских, чтобы там ни говорили числа и даты. Говоря же о Ванчугове, не могу не посоветовать полистать интересную книжку, посвященную проблеме «самобытности» русской философии. Перед нами разворачивается панорама разноликости самобытности русской мысли, – но есть ли здесь какое-то единство? Цель текста Ванчугова, как он об этом пишет, в том, чтобы показать, что все, что только можно сказать о специфике русской философии, уже сказано. Русская философия в лице философов, богословов, литераторов, поэтов достаточно подробно себя описала, так что в наше время трудно избежать повторений. Текст оставлю в комментариях, а вопрос о проблемах русской философии отложу до своего времени. Я мало об этом пишу, но много думаю. Особенно волнует ее современная судьба, ее очевидная и реальная неспособность говорить от своего имени, а не быть прислужницей режима. И об этом обязательно в свое время будет написано, – я все вижу, все слышу! Но пока не могу не согласиться со славами Шеллинга, которые приводит в своей книжке Ванчугов: Подлинно всеобщая философия не может быть достоянием одной нации, и до тех пор, пока какая-либо философия не выходит за границы отдельного народа, можно с уверенностью сказать, что эта философия еще не истинна, даже если она находится на пути к этому.