Я очень ценю своих старших коллег по кафедре. В некоторых вещах я могу быть не согласным с ними, но не уважать их как специалистов я не могу. Я не говорю уже и о том, что Маслин очень много для меня сделал, – а благодарность – в себе и в других людях – я ценю больше, чем тьмы низких истин. Конечно, это историки по преимуществу, – но странно требовать от кафедры истории философии, пусть и русской, какого-то автономного креатива. И, конечно, среди прочих особо следует выделить Ванчугова, который, по всей видимости, будет новым заведующим кафедрой. Впервые я с ним столкнулся на курсе, посвященном философскому образованию в России. Местами нудный курс о первых профессорах филофонии в России. До советского периода не дошли, – а ведь это куда интереснее, чем слушать о приглашенных немцах в эпоху Петра. И на одном из таких занятий он долго и воодушевленно рассказывал о причинах, почему МГУ, а не СПбГУ фактически первый ВУЗ России, добавив в конце: – Вот, если доведется вам спорить с петербуржцами о первенстве университета, теперь вы знаете, что им возразить. Штирлиц был близок к провалу, но себя долго не выдавал!Не то, что я пытался о себе что-то скрыть, скорее не было повода освещать какие-то сведения о себе. И только под конец года Маслин, говоря о моих заслугах перед кафедрой, упомянул об этой факте моей биографии. Что касается моего отношения к тому, какой вуз намбер ван, то в разные периоды обучения я принимал то сторону Петербурга, то сторону Москвы, то вообще считал, что вопрос ни стоит ровным счетом ничего, поскольку кроме имени ни тот, ни другой университет не сохранили от своего былого прошлого почти ничего положительного. Но все же университет это не имя, а знания и традиции, аккумулирующие и транслирующий эти знания соответствующим образом. И в этом отношении мы, конечно, наследники советских университетов, а не императорских, чтобы там ни говорили числа и даты. Говоря же о Ванчугове, не могу не посоветовать полистать интересную книжку, посвященную проблеме «самобытности» русской философии. Перед нами разворачивается панорама разноликости самобытности русской мысли, – но есть ли здесь какое-то единство? Цель текста Ванчугова, как он об этом пишет, в том, чтобы показать, что все, что только можно сказать о специфике русской философии, уже сказано. Русская философия в лице философов, богословов, литераторов, поэтов достаточно подробно себя описала, так что в наше время трудно избежать повторений. Текст оставлю в комментариях, а вопрос о проблемах русской философии отложу до своего времени. Я мало об этом пишу, но много думаю. Особенно волнует ее современная судьба, ее очевидная и реальная неспособность говорить от своего имени, а не быть прислужницей режима. И об этом обязательно в свое время будет написано, – я все вижу, все слышу! Но пока не могу не согласиться со славами Шеллинга, которые приводит в своей книжке Ванчугов: Подлинно всеобщая философия не может быть достоянием одной нации, и до тех пор, пока какая-либо философия не выходит за границы отдельного народа, можно с уверенностью сказать, что эта философия еще не истинна, даже если она находится на пути к этому.