Синий Холст. Страница 2
402
@blue_canvas
Философия. Литература. Кино. События в мире. Событие мира.
-
Синий Холст
Весной 2020 года я определился с темой будущей диссертации. Страшно сказать, что произошло за эти три года, – «всего лишь три года» стали «целыми тремя годами», полными событий, встреч, разлук, изгнаний, возвращений, и, конечно, свершений. Страшные три года. Страшные. Но самое главное, наконец-то я могу хотя бы помыслить забыть о теме своего диссертационного исследования. За три года было написано куча докладов и статей по теме и не только, начато множество текстов, судьба которых еще впереди. Но самое важное – написана диссертация, прошедшая множество существенных и формальных правок. Сегодня же 10 апреля 2023 года я ее защитил в стенах философского факультета МГУ им. М.В. Ломоносова. Теперь пусть и не официально до выдачи диплома, я кандидат философских наук, и приятно осознавать, что в этом году защитился весь выпуск нашей кафедры – в лице Кости Мацана, Миши Шпаковского и меня. Что ж, начинается новый этап жизни, этап по направлению к докторской диссертации. Но это уже совсем друга история. -
Синий Холст
31 марта 1596 г. родился Рене Декарт, с чем я и поздравляю каждую мыслящую вещь, способную хоть к какому-то малейшему акту сомнения. Изначально по этому поводу мне хотелось сделать обычную гифку, но что-то пошло не так. Гифку же оставлю в комментариях. -
Синий Холст
Удивительно красивая и интересная книга для всех, интересующихся анатомией и историей науки. Эбенштейн Джоанна «АНАТОМИКА. От ужасного до великого: человеческое тело в искусстве» Если бы мне пришлось открывать философскую академию, на ее вратах точно была бы надпись: не анатом да не войдет. Меня всегда восхищала анатомия, и как наука, и как искусство. Как наука она восхищается своей предельной строгостью описания: вряд ли есть нечто, что она могла забыть описать, что-то сосчитать, чему дать имя, при чем в память о величии европейской науки – на латинском языке. Как искусство ¬она восхищает умением описанное сделать зримым. Если вы были на вскрытии, вы должны были видеть, что представленные вашему взгляду внутренности напоминают какое-то неразличимое месиво. Требуется усилие рук, чтобы взгляд смог различать. Во всяком случае, моя память об анатомии хранит именно такие впечатления, наравне с удушающим запахом формалина и чувством научной любознательности. -
Реклама
-
Синий Холст
На кафедре истории зарубежной философии висит портрет Юма. На кафедре философской антропологии – портрет Гиренка, – можете развести в стороны руки и представить себе размер этого портрета. У меня даже есть фото, где я рядом с Гиренком заслоняю этот портер. А на кафедре русской философии – серия литографий Ю. Селиверстова, посвященная русским мыслителям от Пушкина до Бахтина. Ученик Бахтина Гачев по мотивам этой серии написал любопытную книгу, которую вполне можно рассматривать как вариант ответа на вопрос о сущности русской философии. Касательно Гачева, Маслин изначально предложил мне писать именно по Гачеву. У него уже был аспирант, который пытался им заниматься, но что-то пошло не так. Имя же этого ученика Бахтина мне тогда ничего не говорило, полистав его тексты – они показались мне близкими, но писать по нему диссертацию я отказался. Как позже мне сказал Миша Шпаковский, тот аспирант, занимавшийся Гачевым, буквально сошел с ума и загремел в дурку. Впрочем, для философского факультета это в порядке нормы. -
Синий Холст
И, пользуясь случаем, поделюсь фотографией из личного архива. Ну круто же) 
-
Синий Холст
Лекции по онтологии двойничества и повести «Нос» скорее всего быть, и скорее всего в Питере, но не раньше апреля. Я уже вторую неделю в Москве, и все не могу не нарадоваться, и особенно этому теплому, серому марту! Я бы ее сейчас всю истоптал и пошел от края до края, – но нужно делать дела. Прям срочно. Настолько срочно, что пришлось купить новый билет, и, поскольку билет, купленный на конец марта был невозвратный, пришлось взгрустнуть, что вполне себе значительная для меня сумма просто сгорит. Ближайший подходящий рейс в Москву был через Астрахань, в аэропорту которого я проторчал четыре часа. Я не стал бы этого говорить, если бы не его имя, – аэропорт носит имя Кустодиева. Я помню, некогда присвоение имен аэропортам вызывало какую-то дискуссию. Особенно досталось аэропорту в Калининграда, в числе прочих имен для которого было предложено имя Канта! При всем уважении к Канту, я не думаю, что это была бы хорошая идея, называть именем философа, к тому же к русской культуре не имеющего никакого прямого отношения. Не стоит здесь притягивать за уши, но лучше смотреть немного прямо в лицо ситуации, – Кант? Ну вы чего? Более того, при всей любви к своей профессии и призванию, я не думаю, что давать имена философом аэропортам хорошая идея, – все же философы это очень узкая, даже крайне узкая прослойка общества. Куда больше у нас психологов и социологов, не говоря про юристов, экономистов и прочих очень нужных в государственных делах людях. Но вот Кустодиев, – это прям в точку! Надо ли говорить, что наряду с Левитаном, это едва ли не самый русский художник! И вот, когда ты, спустя несколько месяцев блужданий, приезжаешь на родину, и тебя, кроме пограничной службы, встречает Кустодиев, – это прекрасно! Но а что касается невозвратного билета на конец месяца, – сегодня пришло сообщение от Аэрофлота об отмене моего рейса, а это значит, что я вполне могу оформить возврат всей суммы, – интересно, в каких еще случаях можно радоваться отмене рейса? -
Синий Холст
Помнится, Дугин пытался интерпретировать песню Наше лето зима в контексте диалектики, и вышло – ну так себе. Откровенно – говно, а не постмодерн. Возможно, возьмись он за песню Короля и Шута вышло бы гораздо интереснее. Для философа дом – это всегда аспект бытия. Бытие же всегда по ту сторону, на расстоянии слова, на расстоянии судьбы, способной стать мерилом жизни. Тоска по нему не мыслима без соответствующего забвения. Бытие слишком далеко от нас, прибитых гвоздями к словам о мире, и проблеск его – это еле уловимый голос во мгле. Темный логос во мгле. Зов проклятого старого дома бытия во мгле ужасает ужасом, вынуждая искать подходящие слова, способных приручить чудовищ, сделав их хотя бы внешним подобием человеческого в бесконечном царстве нечеловеческих онтологий. Заведомо обреченных на новый ужас. Критика же метафизики, дошедшая до того, чтобы просто заколотить двери и окна бытия, в действительности просто обходит это место стороной, считая несущественным все то, что доносится с той стороны бытия. -
Синий Холст
Вы думаете, что я ерундой занимаюсь? Так и есть, занимаюсь. Вот, например. На сайте диссертационных советов МГУ есть возможность посмотреть все диссертации, попадающие на защиту за последние пять лет. Всего на данный момент 2315 диссертации. И конечно, любопытно взглянуть кто и по каким причинам, дойдя до защиты, все же не смог защититься. Из 2214 будущих кандидатов и докторов не защитились – 14. Из них 4 будущих кандидатов экономических наук, 3 – юридических, 1 доктор исторических наук, 1 будущий кандидат филологических наук, и далее по мелочи. Также есть мега победители по жизни, – защитившиеся, но которым было отказано в выдаче диплома, – таковых двое (докторские). Несложно сделать ввод, что, в советах философского факультета вероятность защититься равна 100 %. Вот только доходит до нее в перовой волне защиты менее 1 % из числа поступивших на курс. Насколько я помню, со мной поступало около 50 человек, плюс-минус. Из них готовятся к защите сейчас 4 человека. Впрочем, в этой статистике нужно учитывать не общее число поступивших, а число выпустившихся из аспирантуры, кое равно примерно 20 человек, а также не столь очевидный фактор, что защита диссертации не является обязательным условием обучения в аспирантуре, и у людей может быть масса причин учиться в аспирантуре, не имя желания связать свою жизнь с наукой и образованием. Кто-то от армии косит, кому-то нужна комната в аспирантском блоке, кто-то в свои 25 лет еще не понимает, чего хочет от жизни, а система высшего образование как ничто иное лучше остального дает отсрочку от взросления. И, конечно, кто-то может защититься во последующие годы, что бывает кране часто, – некоторые защищаются спустя годы после выпуска. И не стоит забывать, что защититься можно в другом совете, а где – кроме самого бывшего аспиранта никто такой информации не предоставит, поэтому в статистику этому сложно пасть. Разве что сотрудники отдела аспирантуры периодически будут связывать с выпускниками и спрашивать у них, как их дела. Тогда можно еще построить какую-то более-менее надежную картину, но кому она на фиг нужна? Но вернемся к сайту советов МГУ. Было интересно посмотреть, кто же не защитился и почему. Выбор пал на кандидатскую диссертацию по филологическим наукам. Я посмотрел отзывы оппонентов – везде положительные отзывы и рекомендация к защите. Я посмотрел протокол заседания совета. Совет должен был бы состоять из 23 человек, но присутствовало 18. Из них 11 проголосовали «за», 4 – «против», и 3 недействительные бюллетени. Я выборочно посмотрел другие протоколы, – примерно все тоже самое. И что же по итогу? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно покопаться в документах МГУ или хотя бы задать вопрос какому-нибудь из секретарей, но я, основываясь на своем праве апеллировать к своим предположением и интуициям, могу предположить, что причина до банальности проста: для положительной защиты необходимо, чтобы количество голосов «за» было больше половины совета, но поскольку защита диссертаций – это такое нудное и скучное мероприятие, некоторые из членов совета забивают болт на эту почти формальность, из-за чего кто-то теряет как минимум год, – минимум, требующийся для возможной повторной защиты. -
Синий Холст
Говоря же о снах в искусстве, нет лучшего художника сновидений, чем Дэвид Линч. Сон это первое, что дает основании усомниться в реальности самой реальности, признавая за сознанием и его постоянной изменчивостью начало любой реальности. Становится смешным говорить о «виртуальной реальности», являющейся лишь частью этой еще не внятной реальности. Мы замечаем ее колебания в ужасе и страхе. Здесь же мы не только погружены в разворачивающееся сновидение, в истинный кошмар, тотальность которого обусловлена неразличимостью сна и реальности, но эта неразличимость двойного уровня, вбирающая нас, как зрителей, в опыт сновидения. Как? Через ужас. Бывают сновидения, предельно неразличимые от наших будней. Например, чего-то напряженно ожидая весь, вы засыпаете и видите сон как продолжаете ожидать. Просыпаетесь, понимаете, – это был лишь сон, но продолжает ждать, как и прежде. Можно спросить: снился ли мне сон, что я ожидал или я само мое ожидание – сон. Это кошмар. Вы просыпаетесь, а кошмар не изменил своего сценария. -
Синий Холст
Приснился странный сон. Когда я проснулся, очень хорошо его помнил и определенно ощутил, что его следует толковать в самом хорошем смысле. С тем и заснул снова. Андрей Тарковский. Рим, 4 мая 1980 В первом варианте повести «Нос», вся нереальность происходящего объяснялось просто – это было сновидение майора Ковалева. Как известно, первый вариант повести отвергли, сославшись на ее «тривиальность и пошлость». Многие недоумевают в чем тривиальность, в то время как пошлость повести предельна очевидна. Уже во времена Гоголя объяснение сюжета сновидением стало чем-то вроде литературного клише. К примеру, к тому времени был уже написан и опубликован Пушкинский «Гробовщик» в цикле повестей Белкина. Забавно, но именно Пушкин едва ли не единственный, кто верил в повесть Гоголя, находя ее забавной и достойной внимания широкой публики, и именно он опубликовал ее в своем «Современнике», сопроводив предисловием, в котором сообщал, что ему-таки пришлось уговорить Гоголя отдать рукопись в печать. Для большинства же повесть была явно неудачным экспериментом писателя. Гоголь в последствии, отказался от такого финала, однако почти ничего не изменив в самой повести. И до сих пор есть соблазн прочитать и понять повесть как сновидении майора. Тем более, нам прекрасно известна та паталогическая роль снов в жизни самого Гоголя, которая по одной из легенд, возможно, стоила ему жизни. Вся жизнь в борьбе со сном! Но нет-нет-нет! – Гоголь много творил бед в отношении своих рукописей, но этот ход как никогда оказался точен для построения текста, равных которому по глубине в то время еще не было. Да, часть русской литературы вышла из его «Шинели», но это та часть, которая под влиянием Белинского именуется «натуральной школой», и во многом пронизана идеологией, тухлый запах которой еще хранят школьные библиотеки. Я хочу сказать, что Гоголь гораздо глубже своих критиков, неспособных расширить границы возможности своего понимания за пределы сомнительной тоски по социальной справедливости. Есть и другая линия русской литературы, – линия, играющая со сновидениями, символами, абсурдом, любящая преломлять сознание и расширять границы реального. Эта линия безусловно вышла из гоголевского «Носа» и влияние которой несложно заметить вплоть до русского постмодерна. «Нос» это не только прекрасный текст для философов, но и для художников. Говорят, что среди прочих, кто иллюстрировал повесть был и Дэвид Линч. И, конечно, не случайно: если бы кто и мог по-настоящему с силой и размахом экранизировать эту повесть, так вне сомнения это был бы Дэвид Линч. Такая вещь могла бы что-то сделать со зрителем. Например, оторвать ему нос или – ужаснуть ужасом, столкнув его с событием реальности. -
Синий Холст
Давно хотелось взяться за Гоголя, – Гоголь это мечта, это сон, Гоголь это миф, это явь, – но все не мог найти ту искомую нить, потянув за которую, я смог связать поэтику Гоголя со своими экзистенциальными и герменевтическими поисками. Казалось бы, чего нового можно сказать о Гоголе? Но, к сожалению, Гоголь один из тех писателей, которым очень сильно не повезло быть одной из икон великой литературы, поскольку очень сильно мешает для понимания. Уже по одной причине говорить о нем можно и нужно. Но если я и не скажу новое слово, то всегда есть вероятность сказать об этом новым слово, новым языком, а это зачастую гораздо важнее формальной новизны. Каждое поколение нуждается в своем прочтении классики, иначе она превращается из живого текста… иконой литературы и предметом идеологии. Но пока я продолжаю пробираться к гоголевскому «Носу», поделюсь блестящим курсом, – если вдруг он обошел вас стороной, – Александра Погребняка «Гоголь и философия». youtu.be/dHWJw5d…Jw5dQGPE -
Синий Холст
Мы все знаем это достаточно плоское истолкование феномена двойничества, которое привносит с собой романтизм, заключающееся в том, что двойник есть ничто иное как отражение скрытых, зачастую неосознаваемых желаний. В русской литературе эта линия достигает своего апогея в творчестве Достоевского, который в свою очередь наследует ее из творчества Гоголя. «Нос» – самая необыкновенная и странная повесть Гоголя, очень богатая на интерпретации и прочтения – не самый очевидный текст о двойничестве, хотя, бесспорно, по всем признакам относится именно к этой теме. И в тоже время Гоголь, при должном внимании, может сказать нам нечто большее о двойнике. Реальность двойника погранична. Он не Другой, но и не совсем Я. Но такое Я, бытие которого по каким-то причинам оказалось разорванным, и сквозь зияющую дуру которого сквозит ужас ничто: Он робко подошел к зеркалу и взглянул. «Черт знает что, какая дрянь! — произнес он, плюнувши. — Хотя бы уже что-нибудь было вместо носа, а то ничего!..» -
Синий Холст
Для Бахтина очевидно, что Достоевский никогда не выдумывал идеи, и что они ничто иное как результат особого сознания Достоевского, способного слышать диалог своей эпохи или, точнее, слышать свою эпоху как великий диалог, улавливать в ней не только отдельные голоса, но прежде всего именно диалогические отношения между голосами, их диалогическое взаимодействие. Идея по Бахтину только тогда идея, когда она преломляется в свете иных сознании. Что касается ключевой идеи Раскольникова, которую Бахтин использует как пример, иллюстрирующий эту диалогический природу идеи, то среди прочих истоков Бахтин выделяет книгу Макса Штирнера Единственный и его собственность. Книга до недавнего времени обходила меня стороной и, думаю, для себя я в ней уже ничего нового не смог бы узнать, поэтому она мне кажется наивной и безнадежно устаревшей. Однако я отчетливо понимаю – такое сочинение необходимо проварить через себя лет до 20 включительно, не больше. Дальше должно читать другие книжки более взрослые и с другими картинками. -
Синий Холст
Но ладно о тоске, поговорим про такое сладкое и тягучее понятие как боль. Я помню, как впервые отказался от анестезии у стоматолога, и по вполне прагматическим соображениям: в клинике, где я лечился, дозу обезболивающего делал хирург. Поэтому нужно было выйти из кабинета терапевта, пройти по коридору, отсидеть пусть и небольшую, но очередь, потом в твою десну впивается игла с горечь лекарства, потому еще сиди как дурак и жди пока онемеет. Не говоря уже о том, что после несколько часов придется ходить с опухшей челюстью. Ну его на хер, подумал я, и вернулся обратно в кабинет к терапевту. – Нет, сверлите мне так, по живому, – сказал стоматологу, и с тех пор почти всегда избегаю анестезию, где это возможно. Как знать, может быть, когда будет необходимость удалить зуб, я попрошу сделать это без обезболивания. Ни то, что я никогда не сталкивался с болью, но этот случай в тот момент стал толчком для осмысления боли как антропологического явления, и, что не менее важно, обратил внимание на роль обезболивающего в современной культуре, где избегания боли нередко является частным случаем избегания вообще чувственности и чувств. Боль же самое иррациональное из всех иррациональных чувств, – от нее веет смертью, холодной с запахом чистых полов казенных больниц. Что мы можем сказать о ней? Что она признак, по которому мы различаем живое от неживого? Для меня этого недостаточно, но оттолкнуться следует именно от этого. Страх перед болью сам является отдельным видом боли, возможно, более постыдным и пошлым страхом, за которым скрывается страх, но не перед смертью, что вполне простительно, но перед самой жизнью. И, говоря о живом, я не говорю исключительно о способе существования материи, но как же примечательно, что среди методов медицины, способных отличить живое тело от мертвого, боль давно занимает свое место. Вот, например, как ярко об этом написано в романе Александра Дюма «Граф Монте-Кристо»: — Вы можете быть спокойны, — сказал наконец доктор, — он умер, ручаюсь вам за это. — Но вы знаете, сударь, — возразил комендант, — что в подобных случаях мы не довольствуемся одним осмотром; поэтому, несмотря на видимые признаки, благоволите исполнить формальности, предписанные законом. — Но что же, раскалите железо, — сказал врач, — но, право же, это излишняя предосторожность. При этих словах о раскаленном железе Дантес вздрогнул. Послышались торопливые шаги, скрип двери, снова шаги, и через несколько минут тюремщик сказал: — Вот жаровня и железо. Снова наступила тишина; потом послышался треск прижигаемого тела, и тяжелый, отвратительный запах проник даже сквозь стену, за которой притаился Дантес. Почувствовав запах горелого человеческого мяса, Эдмон весь покрылся холодным потом, и ему показалось, что он сейчас потеряет сознание. — Теперь вы видите, что он мертв, — сказал врач. — Прижигание пятки — самое убедительное доказательство. Бедный сумасшедший излечился от помешательства и вышел из темницы. Отчего Дантес чуть не потерял сознание? Не от самого же запаха горелого мяса, пусть и человеческого. Может быть, от чувства отчаяния, способное охватить нас от сопричастности бесчинству и неспособности ему возразить, когда тело человека подвергают столь унизительным пыткам для возможности проверить его на признаки жизни. Или от чувства боли, которое не могло чувствовать тело его умершего друга, но которую мог почувствовать Дантес как самый близкий ему человек в последние несколько лет жизни. -
Синий Холст
Да, метафизика начинается с тоски, и русская метафизика не исключение. Но только попытка говорить о философии в национальных тонах обречена на провал. Можно ли национализировать мышление или бытие? Нет, без того, чтобы не построить новую мифологию, обреченную на свое 5 марта. Никому не придет в голову говорить, что Парменид мыслил, как грек: он мыслил, как философ, пытаясь узнать на опыте, как и до какого предела возможно мыслить иначе, вместо того чтобы заниматься легитимацией того, что мы уже знаем (М. Фуко), поэтому мы можем обратиться к Пармениду как к собеседнику. Тем не менее, та часть российской философии, которая пытается говорить от имени русской философии, пронизана тоской. Но лишенной рефлексии и содержания: она тоскует по новым смыслам, ценностям и именам, например, пытаясь говорить о той или иной фигуре как самом главном русском философе. И дело даже не в том, насколько эта фигура отвечает принципам величия, но в самой тоске по такой фигуре, о которой можно было б говорить в терминах величия. 
-
Реклама
-
Синий Холст
Всякий раз пытаясь схватить сетями знания мифологическое оно ускользает от нас, оставляя нам влажный и безжизненный след. Трудная проблема мифа – в невозможности знать миф, – он скрывается от нас в самых неожиданных вещах, и при этом оставаясь на поверхности слова. Вот одна из причин, по которой Лосев в «Диалектике мифа» перечисляет чем не является миф, но что ближайшим образом похоже на него. Насколько продуктивен такой подход? Много ли мы узнаем о сущности A если будем последовательно расписывать, что оно не является ничем от B до Z включительно? Чтобы говорить о мифе и при этом не потерять причину нашего пути, – понять его цель и сущность, структуру, по которой разыгрывается событие мифа, – мы сами должны построить определенную мифологию. Этого не избежал и А.Ф. Лосев. Отдельные места его книги спорны или вызывают улыбку умиления, но важность текста в его попытке расчистить миф от всего лежащего рядом, и что издали может быть похоже на миф, но в близи мифом не является. И самое главное, он расчищает путь к феноменологии мифа, хотя и не подходит к ней напрямую, впадая в тотальность мифологического, едва ли не проговаривая в явном виде: «Миф есть дом бытия». Нет, из мифа можно выйти, оставаясь при этом не в тишине молчания. Например, в обнаружении структурных элементов мифологического в политическом пространстве. В любом политическом насколько оно реально и серьезно по отношению к себе, мы без труда найдем элементы космогонии и эсхатологии, отвечающие не просто о происхождении мира и его возможном конце, но смысловых узлов, связывающих этого человека с миром, его народом, давая ему карту, способную объяснить чего ему следует бояться и перед чем следует трепетать, что достойно почтения, каких врагов ненавидеть и почему; способную ответить на вопрос о том кто его предки-герои полубоги-полулюди, непочтение и неуважение к которым грозит тем же, чем грозило величайшему философу древности Анаксагору, когда он дерзнул назвать Солнце всего лишь огненной глыбой. Плох тот политик, кто не говорит о героическом прошлом своего народа и не опасается за его сохранность в будущем. Входя в пространство мифологического, человек «неосознанно вовлекается в процесс идентификации, он участвует в драме и мистерии, у него возникает чувство личной причастности к действу, оказывающемуся одновременно опасным и «героическим». Это слова Элиаде о комиксах и детективах, которые он относит к современным формам мифа. Ключевое в которых эта неосознанность мифологического события. Стоит его осознать, как мифологическое обнаруживает себя и исчезает, теряя свою власть над нами, оставляя нас с чувством недоумения. Лосев, говоря о том, чем миф не является, ни слова не сказал, что миф не является идеологемой. Что в конечном счете может сказать нам о мифе Лосев? То, что «миф есть в словах данная чудесная личностная история». Меня это не устраивает: во-первых, миф для меня не отражает личностное участие в мире, не через миф Я обнаруживаю тень своего присутствия в мире. Скорее напротив: меня нет, когда есть миф. Во-вторых, и самое главное, это нисколько не отвечает на главный вопрос, который мы должны задать мифу: как возможно, что миф выстраивает перед нами нашу историю? Не по тем ли основаниям, по которым позволяем свершиться свершаемой на наших глазах лжи, поскольку готовы и хотим обманываться? Да, миф это не выдумка и не ложь, но лишь в том смысле, в котором не миф ответственен за то, что он позволяет нам обмануться. Мы вполне успешно можем пройти мимо фотографии салютующего негра и не считать в нем знак «Франция – великая империя» (пример Р. Барта). Миф любит скрываться. Миф это слово. Ролан Барт при этом добавляет: слово, удовлетворяющее условиям мифологического пространства. Слово, ставшее предметом раскаленного слуха, алчно жаждущего мифологического потока. Миф чувствует, где ему взрасти, а где следует оставаться в тени. Что почитать: А.Ф. Лосев. Диалектика мифа М. Элиаде – Аспекты мифа Р. Барт – Мифологии Книжки прикреплю в комментариях. -
Синий Холст
Но где же в тексте нам искать человека? Где признак, по которому мы узнаем в тексте присутствие автора? Нет, конечно, его наличие в тексте не ограничивается только лишь именем. Да, жанр стирает признак индивидуального присутствия в тексте, но не лишает его стиль. Стиль – это признак, по которому вы вообще можем различать внутрижанровые многообразия. Мы отличаем Гоголя от Гегеля по жанрам, но Мане от Моне – по стилю. Отсутствие жанра это фактически отсутствие текста. Отсутствие стиля – отсутствие автора, не в его технической форме, но личностной. Вот почему стилизация под чей-то голос снимает претензию авторства стилизатора. Стиль одна из сложных и многозначных категорий, и в иных трактовках едва ли не тождественна понятию жанра. Но мне ближе понимание стиля, данное Бюффоном – Le style c'est l'homme (стиль – это человек). И, наверно, нигде так ярко не выражен стиль, и нигде он не обладает едва ли не онтологической важностью, как в живописи. Сезанн обладал своим стилем. Сезаннисты – нет. 
-
Синий Холст
Я знаю, что я пишу отвратительно и небрежно, при этом люблю это дело. И вряд ли бы любил, обладай я мастерством слова. Но я пишу закрытыми глазами, пытаясь отразить на виртуальной бумаге образы мысли, а не слова. Я знаю, что я боль и ненависть для редакторов и секретарей научных журналов. Говоря о научных текстах, у этого есть вполне прагматическая причина, вытекающая из природной склонности к лени, тоске и апатии: я прекрасно знаю, что какой бы ты текст не послал в редакцию – всегда найдутся места, которые придется править. Если, конечно, это не редакция какого-нибудь Вестника воронежского аграрного колледжа. И, поскольку править все равно придется, то первый вариант текста я почти не проверяю, отправляю как есть с кучей разносортных ошибок, за что и получаю заслуженный упрек, что пишу я как курица лапой. Раньше к этому добавлялась еще крайне странное и излишнее длинное построение предложений, с кучей деепричастных оборотов, позволяющих на в одном дыхании уложить как можно больше содержания. В начале претензии редакторов отталкивают, воспринимаешь их как личную обиду, особенно когда твои гениальные тексты отказываются публиковать, ссылаясь на их неактуальность. Но спустя какое-то время воспринимаешь это как должное, как часть игры, элементы которой следует соблюсти, чтобы текст состоялся. Как справедливо отметил один мой старший коллега: тексты не пишутся, тексты публикуются. И не вольно вновь задаешь себе вопрос: а кто я, автор или скриптор? Какое место я здесь занимаю? Мы знаем о смерти автора, ознаменовавшую рождение читателя. Эта смерть стерла представление, что текст должен что-то содержать такое, что издали должно напоминать смысл, который бессонными ночами нам вязал великий автор. О нет, автор бывает такого напишет, что потребуется другой гений, способный растолковать, а что же такого он там понаписал. Например, так произошло в известном смысле с Достоевским в прочтении М.М. Бахтина. Бахтина иногда связывают с постмодернистской философией, и по внешним признакам можно найти такие основания, но в строгом смысле нет, – но об этом кроме прочего я говорю в своей диссертации, здесь же просто замечу, что Бахтин так вывернул творчество Достоевского, что написал фактически философско-антропологический трактат, а не литературоведческий опус, за который при жизни Бахтина некоторые литературоведы не без оснований считали его «выдумщиком». Это пример смерти автора. Но есть и другая смерть, точнее будет сказать – нерождении автора, и именно на это я обратил внимание в начале этого текста как казус. Если с художественным текстом все более-менее ясно, то перед нами более печальная картина автора и его места в тексте в событии научного текста. Здесь же как нигде еще с большей очевидностью мы приходим к несуществованию автора. Кто автор научного текста? Вот вопрос, который порой я ставлю для себя, ответ на который не столь однозначный. Да, можно сказать, автор – тот, чье имя стоит в заглавии статьи, опубликованной в журнале… И вот уже вопрос: у любого научного журнала есть критерии, которые необходимо соблюсти для публикации, порой очень строгий и выматывающие, есть определенные признаки жанра, которым следует соответствовать, и, конечно, есть редакторская политика, которая нередко принимает пусть и неявно, но участие в построении текста. Поэтому я до сих пор убежден, что научить писать научные статьи можно любую обезьяну, – это дела навыка и во многом техническая задача, требующая усидчивости и умения работать с текстами. Это является одной из обратных сторон научного жанра, притязающего на некую объективность. Наука ли философия или нет, – это вопрос открытый, но писать о ней необходимо научно. Но любой текст всегда репрезентирует какой-то жанр. Он может быть не завершен и быть в процессе становления, – как роман по мысли Бахтина, – но не быть его не может. Что же остается автору? Чувство удовольствия, возникающее в процессе создания текста или чувство сожаления за потраченное время? Только имя, только несколько строк в начале в аффилиации к статье.