Синий Холст. Страница 4

Скрывает ли что-то маска? Вглядываясь в нее, не сложно заметить, как из бездны ее глазниц сквозит обнаженное желание человека. Если она и скрывает, то скрывает само сокрытие, предельно обнаженное перед нами в фактичности своей устремленности к сокрытию. И напротив: обнаженное лицо, лишенное средств к защите, пытается сокрыть как зияющую пропасть сущность своего бытия, словно боясь обнажить перед самим собой отсутствие какого-либо желания. Чистая обнаженность это всегда пошлость! Природа любит скрываться, и торжество истины в игре сокрытости! Игра же пестрых масок, подчиняющая своей безудержной воле, напоминает шествие карнавала, который, по мысли Бахтина, носит вселенский характер, отражая особое состояние всего мира, его возрождение и обновление, которому все причастны. Пока карнавал совершается, ни для кого нет другой жизни, кроме карнавальной. От него некуда уйти, ибо карнавал не знает пространственных границ. Во время карнавала можно жить только по его законам, то есть по законам карнавальной свободы.

В действительности о нигилизме мы говорим там, где видимость смысла события превосходит само событие, где игра в ценности превосходит саму жизнь, – в это корень понимания «смерти Бога», фундаментального тезиса для нигилизма. Несложно заметить, что не только отдельно взятые люди, но целые эпохи могут быть поражены нигилизмом, вынуждая нас спросить о существе такого положения дел, при котором оказывается невозможным смириться с трагическим началом мира, которое по выражению того же Кьеркегора «несет с собой бесконечную мягкость; в эстетическом отношении оно приносит с собой в человеческую жизнь то же, что являют ей Божественная милость и милосердие; оно даже мягче милосердия, и потому мне хотелось бы сказать: это конкретная, материальная любовь, которая убаюкивает тоскующих».

Ностальгия или тоска по дому, о чем говорит Хайдеггер как о начале философии, есть начало самой метафизики, предполагающей, что разворачивающийся перед нами видимый мир – есть только мир теней, заслоняющий собой подлинное бытие, начало движение по отношению к которому сопровождается чувством тоски. И в тоже время началом самого человека вынуждая очередной раз говорить о человеке как о метафизическом существе. Если совсем просто: человек метафизичен, потому что способен к развитию, но не способен к абсолютной реализации этого развития, и в этом странным образом обнаруживает себя и трагическое начало бытия. Мы не в состоянии знать об этом мире ничего положительного, и единственное, за что мы можем уцепиться, так это за несовершенство видимого мира, – несовершенство которого есть основание его вечного устремления к рождению, развитию и гибели. Как в этих условиях вообще возможна мысль о наличии для человека особого пространства и особого времени жизни? В этом ли не трагизм самого мира, в котором человек обречен на бесконечной поиск своего места в мире, и, каждый раз, сталкиваясь с образом которого, вынужден возвращаться к тому же самому. Вечное возвращение того же самого как принцип бытия сущего является не только отражением изначального трагического состояния мира, но и возможности нашего человеческого желания. Мир угасает, когда угасают желания, когда удовольствие от возможного столкновения с миром стирается до уровня потребления, когда вместо желаний появляются потребности. Несложно заметить и несовместимость свободного желания с догматизмом и консерватизмом, являющимися одной из негативных форм метафизического отношения к миру, того отношения к миру, которое верит в возможность обретения подлинного образа бытия. Догматизм не доверяет желанию другого, поскольку опасается его свободы, способной разломить в пыль догматические воззрения на мир. Торжество свободы – это торжество желания и влечения, без которого невозможно и признания право на свою тоску. Тоска может быть началом метафизики, но она не сводится к ней и чаще оказывается больше любой метафизики, актуальность которой несовместима с чувством трагического отношения к миру. Остается признать трагическое начало бытия в собственном праве на тоску. Как об этом сказал Серен Кьеркегор, – предвосхищая и Хайдеггера и философию диалога, – здесь «заключены печаль и исцеляющая сила, которой не стоит пренебрегать; и когда человек пытается, как это происходит в наше время, сверхъестественным образом обрести самого себя, он как раз себя-то и теряет, становясь при этом комичным. Каждый индивид, как бы он ни был изначально подлин в своей природе, все же дитя Бога, своего времени, своего народа, своей семьи, своих друзей, – и только в этом он обретает свою истинность; когда же он, во всей этой своей полной относительности, стремится стать абсолютным, он становится только смешным». Не в этом ли проявление подлинного нигилизма, – в чувстве возможного преодоление трагического настроения, порождающего по мысли Кьеркегора комическое состояние. Нигилизм же это почти всегда борьба против бытия, поскольку утверждается право на бытие Ничто. Но Ничто – все то, что притязает на вечность, нисколько не считаясь с трагически состояние мира, обреченным на вечное возвращение того же самого, поэтому нигилизм это тупик развития метафизики, вход в который оказался возможным со смертью бога; выход же из которого возможен только со смертью человека. Если бы нигилизм сводился исключительно к отрицанию ценностей, чем бы он отличался от самого простого скептицизма?

Хайдеггер, пытаясь определить существо философии и вместе с тем человека, – а стало быть пытаясь уцепиться за начало самого мышления, ссылается на слова Новалиса: «Философия есть, собственно, ностальгия, тяга повсюду быть дома». Мало какой курс по введению в философии начинается с подобных дефиниций, – чаще приходится слушать о пресловутой любви к мудрости или, в лучшем случае, о событии удивления. Ключевое же в определении философии как ностальгии – принципиальное отсутствие дома. Поскольку речь о ностальгии или тоске, дом – это уже случившееся, но оказавшееся незамеченным. Мы замечаем о нем в его отсутствии, событие дано в тонком угасающем следе на прохладном стекле бытия. В противном случае, любая ностальгия могла бы себя исчерпать путем нехитрого возвращения, – принципиальная невозможность которого противоречит пониманию природы события. Осознание этого есть искомое начало для мышления, разворачивающееся в условиях принципиальной незавершенности. Непонимание же приводит часто к крайне трагическим последствиям, являющимся в большей степени продуктом идеологического сознания. Это нормальное состояние ума – чувство собственной ограниченности, то есть чувства недостаточности внутренних средств, без чего оказывается в прямом смысле немыслима открытость ума, что является одной из ключевых характеристик свободы человека. Можно сказать прямо, что для рассудочного мышления может показаться странным: ограниченность порождает открытость, тотальная же целостность порождает принципиальную закрытость. Отсутствие должной открытости порождает иллюзию полноты внутреннего содержания, замыкающейся на самое себя. Это самодовольство хама или безумца, которому никто не нужен, но который и сам оказывается не нужный никому. Можно ли назвать это автономностью сознания, – при том, что субъектность сознания в данном случае не проясняется и не столь важна? Самодостаточность, о важности и необходимости которой так любят порой говорить, здесь представляет собой крайне негативное явление, поскольку является условием непроницаемости другого сознания или другой идеи, в конечном счете – основанием для невозможности слову быть услышанным. У Мандельштама в прекрасном эссе «О собеседнике» есть замечательная характеристика безумного человека: «обращаясь к вам, безумный не считается с вами, с вашим существованием, как бы не желает его признавать, абсолютно не интересуется вами». Как здесь не припомнить, что среди прочих начал бытия, которые оставили для нас мудрые греки, одним из существенных был νοῦς, что среди прочих значений означает мысль или ум. Безумие не просто лишенность ума, но и неспособность к бытию в его принципиальной незавершенность, данной нам в тоске. Безумец не способен испытывать чувство тоски ни по вам, ни по миру, ни по самому себе. Вот почему я хочу сказать: разворачивающееся в нас безосновное чувство тоски или желание всюду быть дома есть та принципиальная неполноценность человека, его незавершенность, которая и является нормальным состоянием бытия человека. Ностальгия не имеет предела в качестве цели, но, как пульсирующая тоска, есть последнее напоминание о событии, случившемся, но оказавшимся еще незамеченным. Тоска разрывает границы настоящего, проявляя себя в качестве отсутствия смирения перед законами природы, но без всякой возможности когда-нибудь замкнуть границы своего бытия положительным содержанием, и поэтому тоска – дело отчаянного сознания. Тоска по времени или пространству толкает нас на их поиски, как если бы и время и пространство, однажды, став событием, становится частью индивидуальной истории, – но с большим основанием вынуждает нас стать лицом к лицу случившегося. Куда исчезает время, если есть только настоящее, куда и на какие части разрывается пространство, если сама способность человека к бытию есть возможность это самое пространство разворачивать вокруг себя цепью смыслов? Безосновная тоска в конечном счете есть то первое, что напоминает нам о нас самих. Поэтому, конечно, забвение бытия и забвение тоски в основе своем одно и то же.

Бытие и тоска Я часто говорю о свободе, но меня сложно назвать либералом. Боюсь, что мои политические взгляды слишком радикальны для существующих политических режимов. Так о какой свободе тогда идет речь? Прежде всего, я говорю об основании человека, о его сердцевине, и его начале, ключевая характеристика которой – абсолютная незавершенность и подверженность риску. Это не означает, что принципиальная открытость человека миру не может прийти в забвение, при которой эту открытость еще предстоит открыть. И одним из оснований этого обнаружения является тоска.

Начало года – время вновь напомнить о себе. Я все еще Владимир Станиславович, и все еще лишен работы, то есть возможности преподавать философию, что сказывается во мне крайне болезненно. Меня часто спрашивают, чем мне можно помочь. Но помочь мне можно прежде всего тем, чтобы я мог быть полезен вам. Я благодарен тем, кто доверяет мне и обращается с просьбами разобрать философские трактаты или идеи, или помочь в написании текстов или со сдачей зачетов, – частично это решает мое финансовое состояние, но в большей мере – позволяет держать себя в академической форме. И, конечно, особенно благодарен тем, кто обращается без всякой цели, но с желанием понять основы философии, – такие то же есть, и это особое удовольствие видеть, как вас озаряет понимание того, что еще некогда казалось принципиально непонимаемым! И я все еще храню надежду создать закрытый семинар, тема которого полностью зависела от ваших пожеланий. Спасибо и тем, кто просто поддерживал меня словом и/или монетой, – хочется думать, что это маленькая благодарность за мои посты, который как-то вас по-хорошему задевают. Поблагодарить же меня можно, написав спасибо или сделав перевод по номеру телефона +7 911 840 66 16 Если же вы хотите сделать перевод с карты банка другой страны, для этого есть Kaspi Gold - 4400 4302 2549 9737 Что ж, поехали дальше!

Год подходит к концу, но лучше бы и не начинался. Много можно было бы сказать слов о том, какое слово подходящее для уходящего года, но все они будут крутить вокруг одного и того же – ***** И тем не менее у каждого, может быть, есть свое слово года, способное одним своим звуком описать все существенное, что случилось в этом году. Так же, как хочется думать, что у каждого из нас есть своя новогодняя ель, пусть даже стоящая, как у меня, на центральной площади на фонте Колхидского фонтана. Какое слово года для вас, можете написать, равно как и показать свое новогоднее дерево. Для меня же, под закат уходящего года, словом, способное описать всю суть прошедшего года является – გამარჯობა (гамарджоба), что по-грузински означает «Здравствуйте». И как никогда убежден, что все самое интересное ждет нас в году, следующему за тем, которому лучше было бы и не быть вовсе.

Дружбы пост!✊ Если кто-нибудь из вас в ближайшее время собирается из Москвы в Грузию, и вы могли бы захватить с собой одну вещицу, – мою читалку электрокниг, – напишите мне @makovtsev Но если не собираетесь, вот вам немного солнечного Тбилиси!

Когда в Доме Лосева анонсировали лекции, посвященные философии Мамардашвили, его представляли как грузинского философа. Меня от этого бросало в тихую дрожь. Спасибо, что не советского! Дело в том, что Мамардашвили всей своей философией иллюстрировал отсутствие национальной формы мысли, будь то русская мысль, грузинская, французская. Есть только мысль. Если она есть, если событие свершилось. И попытки национализировал мысль стирает ее до уровня идеологии. Вся философия Мамардашвили строится на событии мышления, и в этом ее антиидеологийский пафос, и привлекательности его мысли. С него можно начинать введение в философию, и с большим основанием, он начало новой русской философией, чем кто бы то ни было еще. Антиидеология, конечно, не сводилась к тому, что он выходил на площадь и кричал: Брежнев хуйло! Для философа в этом нет необходимости. Для философа нет нужды обличать частное, опускаясь до его мнимого бытия. Но при этом есть необходимость найти свое место в системе, в результате чего появляется особый тип философской культуры. Кто-то считает это эзоповым языком советской интеллектуальной культуры, который якобы был свойственный тому же Бахтину, Лосеву. Философия в советской России не могла быть собственно философией. Я с этим отчасти согласен, но отчасти, поскольку философ всегда говорит о настоящем из вечности. В отличии от идеолога, который говорит о вечном из настоящего.

Много ли существует памятников, посвященных философам? А памятников, выполненных друзьями философов? А вот в Тбилиси есть такой, и, конечно, посвященный Эрнстом Неизвестным Мерабу Мамардашвили.

О самосознании и необходимости. Ну что мы все про Ницше да про Ницше, других имен что ли нет. Вот Макс Шелер например. Есть у него такой текст, читали все, имеющие хоть какое-то отношение к философской антропологии, а именно – «Положение человека в космосе». В нем Шелер дает перечисляет существенные характеристики живого, с тем, чтобы ответить на вопрос о том, что же в самом человеке есть такое существенного, что отличает его от растений и прочих обитателей Земли. Ответ очень прост и вытекает из самосознания, позволяющего человеку сказать жизни «нет». Неверное понимание подобного положения приводит ни только к искажению принципов классической философской антропологии, но и может привести к реальный трагическим моментам. Речь же идет о возможности дистанцироваться путем именования или различимости своих психических состояний, позволяющее человеку стоять человеку выше обстоятельств, диктуемых со стороны волей жизни или природы. А также, добавлю я от себя, и природы общества, идеологий пытающихся путем самых нехитрых манипуляций, растворить индивидуальное Я в тотальности абстракции понятий «народа», «общества», «истории». Самосознание это не то, что дается нам природой как готовый продукт, напротив, его возможность есть следствия усилия в бытии, разрывающего границы неразличимости своих состояний с самим собой. Я не больше той боли, которая меня переполняет, Я больше тех идей, которыми меня пытаются кормить и т.д. По Шелеру только здесь мы и можем говорить в собственном смысле о мире, – мир это следствие моего бытия в мире или космосе, не мыслимая без самосознания, ив тоже время о свободе человека. Да, человек свободен, но обнаружение этой свободы не мыслимо без усилия воли, пытающейся разворовать границы необходимости или природы. Существует ли животное по необходимости? В строгом смысле нет, поскольку животное слито в неразличимое единство с природой, настолько плотное единство, что мы можем говорить о тождестве конкретного животного и всеобщего приводного. Любая обезьяна могла бы сказать о себе: природа – это я! Если бы обладала самосознанием, которое в ней отрицает Шелер. Но она и не живет по необходимости именно поэтому. Необходимость – это несвобода, столкновение человека, свободного по природе, но немощного по духу в своей неспособности преодолеть границы необходимости и наконец-то трезво взглянуть в лицо самому себе, – то есть обрести наконец-то самосознание.

Недавно нам в Москве выдали свидетельства об окончании аспирантуры. Ни дипломы, как должно было бы быть, а свидетельства! Нет, конечно, у меня корочек об образовании как у дурака фантиков, но это даже не аттестат! Но вообще да, по окончанию аспирантуры более актуально было бы выдавать аттестат зрелости, прям вот уже совсем, настоящей зрелости, после которой ты можешь наконец-то плыть под своими парусами… прямо в докторантуру. Но это уже совсем другая история. И для наглядности – фото этого крынжового свидетельства. 🎓

Расстояние разлуки стирает черты милого человека. Только тогда у меня возникает желание сказать ему то важное, что я не мог сказать, когда владел его обликом во всей реальной полноте. О. Мандельштам Страх перед расставанием или перед разлукой, являющийся, в сущности, одной из многочисленных форм смерти, столкновение с которым разрывает целостность пространства нашей повседневности, этот страх губителен, поскольку в основании смысла любой разлуки лежит искомая дистанция, позволяющая событию приобрести атомную ценность – целостность, связывающую меня и событие. Страх перед разлукой искажает значение памяти, превращая последнее в часть, превосходящую целое, тем самым разрушая искомую целостность моей личности. И, конечно, в разлуке мы обретаем искомые слова, возможно, только в первые постигаем вес этих слов или обречены на молчание, – в этом риск любой разлуки, и страх перед ней есть признание, что никаких слов для настоящего у нас нет. Череда безвременья есть негативное торжество памяти.

А тем, кто ложится спать – спокойного сна, и мирного-мирного неба. Zeit – Waves From The Sky 1. First Communication 0:00 2. Towards The Edge 16:50 3. An Early Flight 26:43 4. Sunset Elegy 32:19 5. The River Of Return 44:03 6. The Vision 50:15

Waves From The Sky - Towards The Edge

audio/mpeg

Из всех естественных преград, с которыми приходится сталкиваться всякий раз, выходя из дома и расширяя видимость границ окружающего мира, море – то немногое, что располагает к смирению перед ограниченностью собственных сил. Горы хочется если не пройти, то взрыть насквозь, проложив тоннель, поля – хочется пройти, не желая ни ног, ни пыли под ногами. И только у моря движение, на которое ты обречен с рождения, приходит к точке видимости покоя. Море соразмерно тоске, с которой ты к нему приходишь, и той радости, с которой оно тебя оставляет. Приехать к морю в несезон, помимо матерьяльных выгод, имеет тот еще резон, что это – временный, но выход за скобки года, из ворот тюрьмы. И. Бродский.

Когда речь заходит о мифе, первое, что приходится делать так это дистанцироваться от тех конченых форм мифологического, которые дошли до нас в виде форм устного творчества, запечатленные в письменных памятниках, – это работа литературоведов, а не философов, поскольку здесь от нас ускользает структура мифа, приближение к которой позволит разгадать тайну слова, заключенную в вопросе: почему слово сказывается в нас или, что почти одно и тоже: как возможно понимание? Открою секрет: оно невозможно без влечения к пониманию. Но тем не менее, это не избавляет нас от того, что обыденный рассудок высматривает в мифе его принципиальную ложность по отношению к описываемой им действительности, но для такого определения есть более подходящее слово – идеологема. Миф при таком понимании это только тень, игру которой еще предстоит разгадать… и тем самым пройти мимо того о чем сказывается в мифе. Таким образом руководствуется аллегорическое истолкование мифологического, структура которого немногим отличается от научных теорий, поскольку ставит нас перед вопросом о том, что стоит за всей совокупностью элементов, составляющих научную теорию. При этом ускользает из поля внимания та исконная связь мифа и логоса, которая разворачивается в Слове, без чего оказывается невозможным взглянуть в лицо мифологического, не прикрываясь подобно Персею зеркальным щитом, в страхе оказаться поглощенным натиском мифологического. Но если вопрос о том, что такое слово отсылает нас к логосу, то вопрос о том, как оно возможно – к мифу. Но когда же произошла то размежевание между ними, при котором миф вдруг оказывается сомнительной конструкцией и незаконным порождением разума? На это обращает внимание поздний Хайдеггер в лекционном курсе «Что зовется мышлением?»: Μύθος – это осуществляющееся в своем сказе: являющееся и сияющее в непотаенности своего обращения. Μύθος – это обращение, предшествующее всему человеческому и дающее возможность мыслить о явленно сияющем, о осуществляющемся. Λόγος говорит то же самое; μύθος и λόγος в противовес мнению, бытующему в расхожей истории философии, никоим образом не выступают в философии противоположностями друг другу; напротив, ранние греческие мыслители употребляли μύθος и λόγος в одном и том же значении; μύθος и λόγος разводятся и противопоставляются друг другу лишь там, где ни, μύθος ни λόγος не могут удержать своей изначальной сути. Это произошло уже при Платоне. Как известно, в истории и филологии существует мнение, что μύθος был постепенно разрушен через посредство λόγος. Это всего лишь предрассудок, который был взращен рационализмом Нового времени на почве платонизма. Религиозное никогда не разрушается логикой, но всегда только тем, что бог сам ускользает (оттягивается). В этом отношении к мифу Хайдеггера несложно заметить характерную для всей его философии тоску по изначальному мышлению, проговариваемой им как в критике метафизики, так и в критике техники, являющейся собственно производным от метафизики. Хайдеггер противник прогресса, для него даже изобретение печаткой машинки является симптомом отрыва человека от слова, ставящим очередную преграду между человеком и бытием. Но в этом контексте он говорит о трансформации смыслов, – там, где речь идет о переоценке ценностей, он говорит о забвении бытия. Стирание изначального смыла мифологического оказывается одной из форм этого тотального забвения.

В нормальной ситуации вопрос «зачем» не возникает. Не возникает и вопрос «почему», несмотря на его противозаконность мышлению. Но в нормальной ситуации вообще никакой вопрос не возникает, поскольку вопрос есть ничто иное как столкновение с проблемой, а нормальность в том виде, в котором она себя репрезентирует – это попытка избегания проблем и конфликтов. Мышление возникает от избытка самого себя, и в тоже время от недостатка врожденных механизмов вгрызания в действительность. Норма, уравнивающая мышление до уровня всеобщих форм, фактически стирает усилие к мысли, превращая последнее в акты механической рефлексии. Вопрошание – это первый акт, в проблеске которого мы сталкиваемся еще не с миром, но уже с самими собой. Спасибо тем, кто вчера нашел время присоединиться к чату и задавал вопросы. Первый опыт такой формы общения оказался не столь безнадежен. И, думаю, ничто не машет повторить в это воскресенье, – готовьте свои слова и свои вопросы. И если останется время, поговорим о начале метафизики и важности древнегреческой философии в наше современное сейчас. Напомню, что участвовать в видеочате можно в чате канала, присоединиться к которому можно по ссылке – https://t.me/blue_canvas_chat

Я продолжаю изучать берега нового моря и пытаюсь вернуться к началу, способного замкнуть цепь случайных причин, в омуте которых пытаюсь найти твердость дна. С началом войны обнаружилось важность и необходимость говорить о каких-то самых простых вещах, казавшимися само собой разумеющимися. О безусловной ценности свободы или что личность значимее интересов государства, или что событие жизни несовместимо с уничтожение живого даже в малом его проявлении. В действительности же об этих и схожих вещах мы говорим всегда, война же, снимая все лишнее, обнажает важность таких разговоров. Слова не спасут от ужасов войны, и не в этом их цель. Но зачем, если та часть людей, для которых уничтожение городов, убийство людей, представляющееся чем-то нормальным, никогда не внемлет ни рассудку, ни разуму, ни чувству? Но говорим мы не для них и не сними, – но целью, чтобы в удушающем воздухе не только сохранить в себе признаки мышления, но и не раствориться в омуте одиночества, грозящем как новая нормальность.