Однако резкий полемический тон ленинской критики не должен затемнять тот факт, что его отношение к народничеству отличалось не только от позиции Струве, но также и от позиции Плеханова. Эти различия отчётливо проступают в работе Ленина «Экономическое содержание народничества и его критика в книге г. Струве» (1894-1895). На первых же страницах находим утверждение, что «либерально-народническое» изложение марксизма не имеет никакого отношения к марксистским взглядам, смешав и исказив их, внеся в них «гегельянство, "веру в обязательность для каждой страны пройти через фазу капитализма" и много другого чисто уже нововременского вздора». <…> Ленин высмеивал также и формулировку Михайловского, что люди оказывают влияние на объективный «ход вещей», указывая, что «ход вещей» состоит именно в действиях и «влияниях» людей, и ни в чём ином, так что мысль Михайловского «сводится к пустой тавтологии». Хотя эти слова были направлены против Михайловского, их вполне можно было адресовать Плеханову и Струве; все трое верили в «объективный ход событий», который не зависит от людей, а единственное различие между ними состояло в том, что Михайловский призывал к героической борьбе против этой объективной силы вещей, тогда как Плеханов и Струве отметали такую позицию как «субъективизм». В характерном для России споре о роли «субъективных» и «объективных» факторов в истории Ленин, таким образом, отвергает не только народнический субъективизм, но также и тот «объективизм», который в те годы казался внутренне присущим историческому материализму. «Объективист, доказывая необходимость ряда фактов, – ядовито писал Ленин о Струве, – всегда рискует сбиться на точку зрения апологета этих фактов; материалист вскрывает классовое противоречие и тем самым определяет свою точку зрения». Объективизм, утверждал Ленин, даёт обзор процесса в целом, а не тех конкретных антагонистических классов, борьба между которыми и создаёт этот процесс; с другой стороны, материализм при всякой оценке событий просто и открыто выступает за определенную позицию определенного общественного класса. Короче говоря, Ленин анализировал историю не как овеществленный процесс, движущей силой которого является безличная необходимость, но как поле боя, как сцену с людьми в качестве действующих лиц, участие которых подразумевает сознательное или бессознательное отождествление с определенным классом, а значит – сознательный или бессознательный выбор определенных ценностей. В свете этой концепции противоположность между «объективным ходом вещей» (на который делали упор Плеханов и легальные марксисты) и сознательной волей индивида (которую подчеркивали народники) потеряла своё значение: всякий объективный ход вещей невозможно было постичь иначе, чем в понятиях человеческих действий, а сознательную волю индивидов уже невозможно оторвать от её, этой воли, общественных факторов. Столь же оригинальна и неожиданна была позиция Ленина в споре о капитализме. Воронцов, как мы помним, настаивал на том, что капитализм, в сущности, не имеет сколько-нибудь реальной перспективы в России; Ленин парировал этот тезис неожиданным утверждением, что капитализм не только уже вполне утвердился в России, но «вполне уже и окончательно сложившийся». Этот аргумент, первоначально высказанный в полемике со Струве, а подробно развитый в работе «Развитие капитализма в России» (писалась между 1896 и 1899 гг.), был направлен против народников, но также противостоял взглядам, которые были общепринятыми среди русских марксистов той поры, признававших, что капитализм в России вступил в первоначальную стадию, но при этом всячески старались доказать, что капитализм в России не может «вполне и окончательно сложиться» до тех пор, пока царское самодержавие не потерпит полного политического поражения.