Пётр Щедровицкий | SMD. Страница 54
1246
@shchedrovitskiy
Материалы лекций и выступлений философа и методолога Петра Щедровицкого, а также его книг и публикаций.
-
Пётр Щедровицкий | SMD
История философии России — 88. Чичерин о праве и целях. «Если право неотделимо от свободы личности, отсюда [по Чичерину] следует, что оно не должно заниматься целями человеческой деятельности. Его подлинная функция состоит в формулировании общих начал поведения, а не в установлении каких-то определенных целей. Нормы права должны быть "бесцельны", независимы от целей, негативны по отношению к ним, поскольку выбор целей, положительных мотивов какой-либо активности должен быть предоставлен самим индивидам. Право ставит необходимые пределы личной свободы, но внутри этих границ личность должна иметь полную свободу в исполнении собственных целей. Поэтому право нельзя рассматривать как инструмент целенаправленной коллективной деятельности». А. Валицкий Читать далее: telegra.ph/Istoriy…ah-06-03 -
Пётр Щедровицкий | SMD
Обложка книги Б. Н. Чичерина «Философия права» 
-
Пётр Щедровицкий | SMD
История философии России – 88. Чичерин о праве и целях «Если право неотделимо от свободы личности, отсюда [по Чичерину] следует, что оно не должно заниматься целями человеческой деятельности. Его подлинная функция состоит в формулировании общих начал поведения, а не в установлении каких-то определенных целей. Нормы права должны быть "бесцельны", независимы от целей, негативны по отношению к ним, поскольку выбор целей, положительных мотивов какой-либо активности должен быть предоставлен самим индивидам. Право ставит необходимые пределы личной свободы, но внутри этих границ личность должна иметь полную свободу в исполнении собственных целей. Поэтому право нельзя рассматривать как инструмент целенаправленной коллективной деятельности». А. Валицкий Данный очерк о философии права Б. Н. Чичерина (1828–1904) посвящен такой проблеме, как соотношение права и инструментальной сферы. Для Чичерина право (собственно право, то есть право «гражданское» или «частное») представляет собой особый вид норм, которые ограничивают свободу человека равной свободой другого человека во всеобщем контексте. Это нечто сугубо формальное. Иначе говоря, это институализированная защита «негативной свободы» человека. Необходимо уточнить, что Чичерин не сводил всю свободу к «негативной свободе» и не отрицал другие ценности, помимо правовых. Он лишь утверждал, что своеобразие именно правовых ценностей состоит в отсутствии содержательного предопределения целей. Целесообразность права-как-права, таким образом, заключается в охране и очерчивании пространства, в рамках которого такие цели (имеющие внеправовой характер) могут быть поставлены. Впрочем, концепция соотношения «права» и «целей» в философии Чичерина предполагает ряд нюансов, которые следует прояснить. Для этого обратимся ко второй главе работы А. Валицкого (1930–2020) «Философия права русского либерализма» (Оксфорд, 1987, русскоязычный перевод – 2012) под названием «Борис Чичерин: "старолиберальная" философия права». Приводим выдержки из текста: «Борьба с инструментализацией права, с любыми попытками интерпретации права как средства к реализации неких заранее задуманных позитивных целей — политических или социальных, утилитарных или нравственных — была лейтмотивом философии права Чичерина. Однако мы должны помнить, что он имел в виду при этом только "собственно право", то есть право частное. В сфере публичного права общие интересы государства имеют решающее значение, и личная свобода должна здесь подчиняться общественной пользе. Публичное право занимается не свободой личности, но общественными обязанностями, и поэтому не может быть независимым от целей; всякий отдельно взятый гражданин должен иметь свободу исполнения своих собственных, свободно избранных целей, но чиновник не должен использовать свое положение в личных целях. Государственная регуляция неизбежно целенаправленна, и поэтому в сфере общественной службы всегда существует некоторая напряженность между соблюдением общих принципов и реализацией конкретной политики. Чичерин видел такую же напряженность между общими абстрактными принципами и решением конкретных практических проблем во всей сфере публичного права. Оно включает в себя законы, более или менее общие, более или менее стабильные, словом, более или менее "правоподобные". Согласно Чичерину, некоторые правительственные постановления вообще не заслуживают названия "закона", даже если понимать их в самом метафорическом смысле слова. К таким постановлениям относятся особые распоряжения по поводу отдельных событий или конкретных практических проблем, а также различные виды административных инструкций, постановлений (Verordnungen, Reglements) и т.д. -
Реклама
-
Пётр Щедровицкий | SMD
С точки зрения классического либерализма "частное право — это самое сердце права; публичное право — это тонкий защитный слой, под которым находится частное право, особенно право частной собственности". Хотя Чичерин был, как мы упоминали, специалистом в области публичного права, он вполне соглашался с таким мнением. Говоря о праве как таковом, он имел в виду исключительно частное право. Публичное право было в его глазах чем-то большим, а вместе с тем и меньшим, чем собственно право: большим, потому что, подобно Гегелю, он видел в государстве наивысшую форму социального союза; меньшим — поскольку, снова подобно Гегелю, он считал не государство, а гражданское общество подлинной сферой чистых, неиспорченных правовых принципов. На первый взгляд может показаться, что это присутствующее у Чичерина гегельянское выделение значения государства резко отличает его позицию от идей классического либерализма, особенно от его англосаксонского варианта. Однако при ближайшем рассмотрении оказывается, что Чичерин чаще всего интерпретирует гегельянство в духе классического либерализма. Иногда он открыто отрицал метафизический имперсонализм Гегеля, обращаясь к метафизическому персонализму Канта. <…> [Чичерин:] "Метафизика, видя в праве выражение свободы, не может не признать, что истинный источник свободы лежит не в общем, безличном духе, а в отдельном лице, в его внутреннем самоопределении. Поэтому и она не может допустить, чтобы частное право поглощалось публичным. И с метафизической точки зрения истинная область свободы есть частное право; публичное же право воздвигается над ним как высшая область, но не с тем, чтобы его уничтожить, а, напротив, с тем, чтобы охранять его от нарушения". Таким образом, неприкосновенность частного права, то есть собственно права, "метафизически" санкционируется. Тем самым государственная власть оказывается "метафизически ограниченна". Отсюда следует, что всемогущество и вездесущность государства противоречит самой "идее" государства; что суверенная политическая власть не должна нарушать автономии гражданского общества и что поглощение частного права публичным "метафизически" запрещено. Несмотря на это утверждение, Чичерин понимал, что метафизический идеализм вовсе не свободен от таких соблазнов. Напротив, он подчеркивал, что решающие шаги по направлению к созданию теории всемогущего государства, которая трактует право как простой инструмент реализации целей власти, были предприняты метафизиками-идеалистами. Причина этого кроется в том, объяснял он, что идеалистическое мировоззрение естественным образом связано с идеей "всепоглощающей общественной цели", что создает опасность абсолютизации этой цели в ущерб автономности частных сфер жизни человека. <…> … наиболее острая критика Чичерина была направлена на общие положения доктрины правового позитивизма, разновидность которой представляла теория Иеринга. Если право — как утверждали правовые позитивисты — это принудительный приказ, исходящий от высшей политической власти, то деление права на частное и публичное не имеет смысла. Частное право, защищающее личную свободу, оказывается поглощенным публичным правом, непосредственно подчиненным целям государства. Все становится предметом общественной заботы, то есть подлежит контролю с точки зрения общественного блага и публичной нравственности, а это означает отрицание индивидуальной свободы в ее самой заветной сфере. Гражданское общество становится частью всеобъемлющей политической организации и тем самым утрачивает свою автономность. Однако если где-то не происходит вторжения в частную сферу, это бывает лишь из соображений выгоды, корысти или в силу иных практических соображений. -
Пётр Щедровицкий | SMD
Таким образом, согласно Чичерину, правовой позитивизм способствует успеху различных попыток использования права в социалистических целях. Когда частное право твердо гарантировано как "подлинное право", социалистам остается лишь провозгласить свое противостояние праву как таковому. С появлением правового позитивизма они осознали возможность использования публичного права против частного для продвижения своих собственных целей, прежде всего в вопросе распределительной справедливости. <…> Не будет преувеличением сказать, что в своем принципиальном неприятии социализма Чичерин не имел равных среди русских мыслителей XIX века. Он определял социализм как систему, сочетающую в себе величайшее угнетение с высочайшей неэффективностью, где каждый становится чиновником государства, где все основано на приказе и которая поэтому абсолютно несовместима со свободой. Такая система была противна не только его пониманию права, но и его представлению об обществе и государстве. Общество как поле взаимодействия между независимыми личностями при социализме перестало бы существовать, а государство превратилось бы в разновидность сверх-государства, прямо руководящего всеми делами населения. Такое чрезвычайное расширение государственной сферы повлекло бы за собой пагубный отход от самой идеи государства: современное государство, как высшая форма единства во множестве, заменилось бы формой примитивного не-опосредованного единства, несовместимого с автономностью его составных частей». -
Пётр Щедровицкий | SMD
Как обещали. Дублируем текст по ссылке! -
Пётр Щедровицкий | SMD
История философии России — 87. Чичерин о праве и свободе. «К концу жизни Чичерин пришел к выводу о невозможности ограничения власти бюрократии без ограничения абсолютной царской власти, о том, что никакая форма правопорядка не может быть соединена с деспотической личной властью. Убежденный в этом, он провозгласил необходимость преобразования российского абсолютизма в конституционную монархию. Однако в это время его настроение становилось все более пессимистическим. Он предсказывал большие потрясения, революции и войны, победу в международных отношениях грубой силы (приводя в пример Германию Бисмарка), упадок демократии и неизбежный триумф социалистического деспотизма. Е. Н. Трубецкой точно подметил, что Чичерин был тогда гегельянцем, лишенным гегелевской веры в конечную победу разума, и он производил впечатление, что для него мировой разум был весь в прошлом"» А. Валицкий Читать далее: telegra.ph/Istoriy…de-06-02 -
Пётр Щедровицкий | SMD
На портрете - Б. Н. Чичерин 
-
Пётр Щедровицкий | SMD
… существование централизма и индивидуализма оправданно в каждой из соответствующих сфер: централизм — в теории государства, индивидуализм — в теории гражданского общества. Однако он признавал, что особое внимание, которое он придавал индивидуализму, связано с переменой в проблематике его деятельности, так как сама эта перемена была ответом на резкое изменение в общем интеллектуальном климате. В 1850-х годах преобладающая философская тенденция, как на Западе, так и в России, имела настолько сильный, исключительно односторонний антицентралистский характер, что было необходимо противостоять ему, подчеркивая исторически прогрессивную роль централизованного государства. Однако в 1870-х годах дело приняло другой оборот: общественное мнение все более склонялось к поддержке политики государственного вмешательства, к расширению масштаба правительственной власти; в результате государство становилось совершенно всемогущим. Эта решительная перемена сопровождалась, с одной стороны, развитием антииндивидуалистических социологических теорий, и усилением влияния социалистических или полусоциалистических теорий — с другой. Однако основная причина этой перемены лежала не в интеллектуальной сфере: она состояла в процессе политической демократизации. Понимание свободы как участия в принятии политических решений должно было усилить тенденцию к расширению области политических решений и тем самым — к ограничению частной, неконтролируемой сферы жизни. Таким образом, политическая свобода — свобода в публичной сфере — постепенно поглощала индивидуальную, неполитическую свободу. <…> В своей "Философии права" Чичерин разделял мнение Канта о том, что все естественные права человека можно свести к одному: "Свобода (независимость от принуждающего произвола другого), поскольку она совместима со свободой каждого другого, сообразной со всеобщим законом, и есть это единственное первоначальное право, присущее каждому человеку в силу его принадлежности к человеческому роду". В своих ранних работах Чичерин предпочитал определять свободу не как присущее от рождения право человека, а скорее как врожденную человеческую способность к обладанию правами. Но даже такая осторожная формула не оставляла сомнений в том, что по его мнению, право и свобода неразделимы. Чичерин постоянно подчеркивал, что свобода — это вечный источник права, так как она составляет вездесущий его элемент, хотя ее легально установленные границы могут меняться в соответствии с историческими и социальными условиями. Однако следует помнить, что в концепции Чичерина степень социально допустимой свободы — это главный критерий исторического прогресса. <…> … уважение к праву требует, чтобы власть государства не посягала на сферу не политических ("частных") межличностных отношений. Сами по себе гражданские права не являются чем-то "естественным" и неотчуждаемым; тем не менее, на определенном этапе исторического развития их необходимо сделать неотчуждаемыми. <…> … расширение сферы политической (публичной) свободы в ущерб свободе гражданской (частной) разрушает самое основание свободы». -
Пётр Щедровицкий | SMD
История философии России – 87. Чичерин о праве и свободе «К концу жизни Чичерин пришел к выводу о невозможности ограничения власти бюрократии без ограничения абсолютной царской власти, о том, что никакая форма правопорядка не может быть соединена с деспотической личной властью. Убежденный в этом, он провозгласил необходимость преобразования российского абсолютизма в конституционную монархию. Однако в это время его настроение становилось все более пессимистическим. Он предсказывал большие потрясения, революции и войны, победу в международных отношениях грубой силы (приводя в пример Германию Бисмарка), упадок демократии и неизбежный триумф социалистического деспотизма. Е. Н. Трубецкой точно подметил, что Чичерин был тогда гегельянцем, лишенным гегелевской веры в конечную победу разума, и он производил впечатление, что для него мировой разум был весь в прошлом"» А. Валицкий Продолжаем цикл очерков о русской философии права. Наш сегодняшний герой – Б. Н. Чичерин (1828–1904), русский философ, политический мыслитель, правовед и историк, один из самых систематичных мыслителей России XIX столетия. Е. Н. Трубецкой писал о его личной истории, что это «история человека, который был не нужен России и был выброшен жизнью за борт, потому что был слишком кристально чист, слишком непоколебим, слишком ревностен». Можно сказать, что Чичерин был одним из самых последовательных русских «классических либералов», едва ли не единственным, оказавшим, однако, сравнительно незначительное общественное влияние (именно в силу своей последовательности). Тем не менее сложно переоценить теоретическое значение работ Чичерина, его научный и философский вклад, признаваемый даже советскими историками. Свою позицию он характеризовал как «либеральный консерватизм», выступая при этом за сильные государственные меры, совмещаемые с либеральными принципами. Кроме того, Чичерин оказался практически в одиночестве, когда подвергал критике русскую сельскую общину, идеализировавшуюся в то время правыми, так и левыми. Он документально обосновывал, что русская сельская община XVIII–XIX вв. совсем не то же самое, что и ранняя русская община, имевшая свои аналоги у всех славян. Он показывал, что, несмотря на наличие определенных связей со старой общиной, с «миром», сельская община XVIII–XIX в гораздо большей степени формировалась нововременными процессами закрепощения крестьян, административной волей вытеснить вопрос о крестьянской собственности в область «публичного права». На Западе же данный вопрос принадлежал области «частного права», что, наряду с прочим, обусловило целый ряд исторических расхождений Европы и России, в частности – отсутствие у нас развитого «правосознания». Здесь нет возможности уточнять все детали чичеринского влияния сельской общины на российское историческое развитие (кроме того, такой подход к общине – лишь один из элементов его философии русской истории). Также мы не имеем возможности рассматривать его биографию, поэтому отсылаем читателей к соответствующим параграфам второй главы работы А. Валицкого (1930–2020) «Философия права русского либерализма» (Оксфорд, 1987, русскоязычный перевод – 2012) под названием «Борис Чичерин: "старолиберальная" философия права». Наша задача в этом и нескольких последующих очерках – изложить непосредственно его философско-правовые воззрения и определить место в русской либеральной традиции. Данный очерк посвящен его пониманию связи права и свободы. Приводим выдержки из текста: -
Пётр Щедровицкий | SMD
«В целом Чичерин считал право системой общих правил поведения, защищающей и вместе с тем ограничивающей индивидуальную свободу. Он был согласен с Кантом в том, что всеобщее взаимное принуждение, характерное для права, служит одной цели — созданию условий, "в которых воля одного лица может соединяться с иной волей в соответствии с всеобщим законом свободы". Он мучительно осознавал, что многие теоретики определяют право как средство реализации нравственных, социальных или политических целей, но расценивал такие подходы как свидетельства глубокого кризиса в правовой культуре, как печальный признак растущего искажения правового сознания. Он неоднократно подчеркивал, что право — это не просто инструмент для достижения различных целей, что право ценно само по себе и обладает своей собственной, автономной сферой приложения. Право определяет границы личной свободы и поэтому не должно заниматься моральными или утилитарными целями деятельности людей, оно должно определять, как должны соблюдаться нормы этого ограничения свободными индивидами. Право, заявлял он, неотделимо от свободы. Он определял право как свободу, определенную (или ограниченную) законом. Право в субъективном смысле, а именно закон как право — это законная свобода делать что-либо или требовать чего-либо, а право в объективном смысле — это система законов, определяющих свободу и устанавливающих права и обязанности людей. Чтобы оценить всю важность этих определений, необходимо объяснить, что имеется в виду здесь под свободой. Согласно Чичерину, свободу можно понимать как внешнюю, то есть как сферу индивидуальной свободы в данном обществе, либо как внутреннюю, нравственную свободу. В первом смысле она имеет отрицательный характер, это свобода от принуждения, независимость от произвольной воли других людей; во втором смысле она означает рациональную и нравственную самодетерминацию. В своих рассуждениях о первой разновидности свободы Чичерин ссылался на Локка, соглашаясь с его мнением, что "Я считаю правильным не вопрос 'свободна ли воля?', а вопрос 'свободен ли человек?'". Свобода в этом смысле подлежит не воле, а лицу действующему, поскольку отсутствие внешних принуждений не имеет ничего общего со свободой воли (liberum arbitrium). Свобода во втором смысле означает способность контролировать собственную волю, подчинять естественную волю человека высшей нравственной воле, свободной от природной обусловленности и подлежащей только универсальному разуму; именно поэтому это свобода воли, а не просто внешняя свобода действия. Такая свобода предусматривает отношение к человеку как к метафизическому существу, в полном смысле связанному с божественным Абсолютом. <…> Однако дальнейшие рассуждения привели Чичерина к довольно неожиданным выводам. Внешняя свобода, заявлял он, это неотъемлемое условие высшей свободы, и поэтому ее никогда не следует отвергать во имя моральных или каких-либо еще соображений. В определенном смысле она есть необходимое основание для всего здания свободы. Конечно, это низшая форма свободы, но если высшая свобода абсолютизируется в ущерб низшей, то разрушается вся структура, как это доказывает пример Фихте. Высшая, нравственная свобода — это свобода добра; однако нравственность невозможно внедрить по принуждению, поэтому свобода делать зло — в известных границах — также должна допускаться и охраняться. Нравственно нейтральная внешняя свобода — свобода быть нравственным или безнравственным — есть необходимое условие свободы как самоопределения и самосовершенствования. Социально приемлемые границы этой внешней свободы устанавливаются государством. В таком случае право определяет сферу внешней свободы, свободы в локковском смысле, а не высшей гегелевской свободы. <…> -
Пётр Щедровицкий | SMD
Для Гегеля подлинная сфера права — это гражданское общество, понимаемое как поле битвы индивидуальных интересов и резко противопоставленное государству, понимаемому как "действительность нравственной идеи". Гегель рассматривал гражданское общество как сферу, в которой абстрактные права и обязанности, данные человеческим существам как таковым, а еще не как гражданам государств, преобразуются в законы; он подчеркивал, что законы занимаются только внешними взаимоотношениями людей, защищая их свободу и индивидуальность. Он отчетливо утверждал, что основным содержанием законов являются отношения лиц через отношения собственности, договора, прав, злоупотреблений, преступлений, брака и т.п. Поэтому неверно утверждение, что Гегель видел в праве "осуществление нравственной идеи, исходящей из государства". Гегель вовсе не считал, что публичное право, исходящее непосредственно от государства, и есть подлинное право, право par excellence, в узком и специфическом смысле этого слова. Он отождествлял с правом право частное, право гражданского общества, право, функцию которого он видел в ограничении внешней свободы стремления осуществить чьи-то личные интересы, а вовсе не воплощение "этической идеи" и осуществления таким образом "высшей свободы". Гегель никогда не утверждал, что свобода, защищаемая правом, свобода "индивидов в роли граждан" может быть только свободой от внешних принуждений, то есть свободой локковской. Он с отвращением критиковал такую концепцию свободы как характерную для так называемой рефлексивной философии, то есть точки зрения атомизированного и абстрактного рассудка (Verstand). Но именно такая точка зрения была, по мнению Гегеля, коррелятом абстрактного индивидуализма юридического мышления, которое отражало доминирующую модель межличностных отношений в буржуазном обществе. Чичерин принимал основные моменты гегелевской теории, но отходил от нее в своих оценках (иногда сильнее, чем он сам признавал). Как и Гегель, он считал, что частное право — это наиболее чистое выражение идеи права, права par excellence. Как и Гегель, Чичерин понимал под гражданским обществом сферу конфликтующих, частных интересов, то есть сферу экономической свободы, индивидуализма и приватности, иначе говоря, по его собственному выражению, как "совокупность отношений свободных лиц". Наконец, он соглашался с Гегелем в том, что гражданское общество и право неразделимы, трактуя гражданское общество как "правовое объединение", полагаемое между семьей и государством. Но он признавал гораздо большую ценность этой юридической сферы жизни и связанной с ней разновидностью свободы. <…> [Чичерин:] "Полным выражением юридических начал, без всякой посторонней примеси, является право частное, или гражданское. Здесь человек представляется как свободное, самостоятельное лицо, которому присваивается известная область материальных отношений и которое состоит в определенных юридических отношениях к другим таковым же лицам. По самой природе этих отношений в этой сфере господствует индивидуализм; здесь находится главный центр человеческой свободы". <…> Он осуждал Гегеля за сведение человеческой индивидуальности к роли "преходящего проявления общей духовной сущности", которая объективируется в учреждениях. Он подчеркивал, что "учреждения существуют для людей, а не наоборот". Он также противился инструментальному отношению к личности в гегелевской философии истории, решительно заявляя: "Значение человеческой личности не ограничивается тем, что она становится органом всемирно-исторического процесса. Как носитель абсолютного начала, человек сам по себе имеет абсолютное значение". -
Пётр Щедровицкий | SMD
История русской философии — 86. Ранний русский марксизм и право. «[Плеханов] полностью разделял взгляды Энгельса и Ленина, что право — это всего лишь инструмент политической власти и что все формы политической власти являются по своему характеру классовыми и диктаторскими. Отличия его от Ленина лежат в другой области. Первым была его вера в необходимость четкого временного разграничения буржуазной и социалистической революций в России (как и во всех других отсталых странах.) Вторым было его убеждение, что лучшей формой диктатуры пролетариата является демократическая республика. В этом отношении он был прямо согласен с Энгельсом. То, как бы он отнесся к коммунистической диктатуре в СССР (если бы дожил до нее), можно легко предположить, исходя из его общей оценки результатов преждевременного захвата власти социалистической партией. Он изложил свою точку зрения уже в своей первой марксистской работе "Социализм и политическая борьба" (1883), подчеркивая, что захват власти революционерами-социалистами в отсталой стране приведет к исторической катастрофе. Подлинный социализм, утверждал он, может быть установлен только тогда, когда экономическое развитие и сознание пролетариата достигнут достаточно высокого уровня. Политическая власть, пытаясь сверху организовать социалистическое производство неразвитой страны, будет вынуждена "искать спасения в идеалах 'патриархального и авторитарного коммунизма', внося в эти идеалы лишь то видоизменение, что вместо перувианских 'сынов солнца' и их чиновников национальным производством будет заведовать социалистическая каста". "Несомненно, — добавлял Плеханов, — что при такой опеке народ не только не воспитался бы для социализма, но или окончательно утратил бы всякую способность к дальнейшему прогрессу, или сохранил бы эту способность лишь благодаря возникновению того самого экономического неравенства, устранение которого было бы непосредственной целью революционного правительства"» А. Валицкий Читать далее: telegra.ph/Istoriy…vo-06-01 -
Пётр Щедровицкий | SMD
Объявление❗ В связи с тем, что читатели этого канала разделились на две категории а) тех, кто не любит ходить по ссылкам и предпочитает читать тексты здесь; б) тех, кто любит читать текст целиком и для этого не против пройти по ссылке; ежедневные тексты по истории философии России будут представлены в двух форматах. 1.Сначала, как обычно, в ленте канала. 2. Чуть позже ссылкой на страницу, где размещен этот же текст. Второй вариант ещё позволит вам удобно делать перепосты. Вот так будет выглядеть второй вариант: -
Пётр Щедровицкий | SMD
Портрет В.И. Ленина 
-
Реклама
-
Пётр Щедровицкий | SMD
Портрет Н. Г. Чернышевского 
-
Пётр Щедровицкий | SMD
История философии России – 84. Критика права слева «…взгляды Герцена и Чернышевского на "чисто политическую" демократию и на либеральное понимание права были удивительно схожи. Как я уже пытался показать, Герцен никогда не был либералом в смысле веры во власть закона, в парламентскую систему и экономическую свободу. Даже радикалы 1860-х годов не считали его таковым; когда они обвиняли его в либерализме, они использовали этот термин в его очень широком и специфически русском смысле, подразумевая только лишь недостаток радикализма, поиск срединного пути и веру в социальное изменение нереволюционным путем» А. Валицкий В сегодняшнем очерке мы продолжим рассмотрение контекста, который предварил и во многом предопределил работу наиболее выдающихся русских философов права, то есть интеллектуальное наследие, образовавшее своего рода «фон» для их творчества. В предыдущем очерке мы уделяли внимание критике юридического сознания «с правых позиций» (в частности, отношению к праву со стороны славянофилов). В нынешнем – уделим внимание критике права левой интеллигенцией (до популяризации в России марксистской идеи). В этом нам поможет первая глава работы А. Валицкого (1930–2020) «Философия права русского либерализма» (Оксфорд, 1987, русскоязычный перевод – 2012) под названием «Традиция критики права». Обратимся прежде всего к периоду заката популярности А. И. Герцена (1812–1870) и восходящего торжества революционных идей в среде демократов-разночинцев (1860-м годам). Остановимся подробнее на Н. Г. Чернышевском (1828–1889), концепцию которого польский историк философии подвергает критическому анализу. В частности, Валицкий отмечает, что в своей критике правового порядка Чернышевский концептуально путает «отсутствие возможности» и «отсутствие свободы», чем невольно защищает «политическое рабство». Рассмотрение периода «революционного народничества» (с нач. 1870-х) мы опустим, отсылая читателей к соответствующему тексту исследования Валицкого, а следующий очерк будет посвящен критике легализма в творчестве Л. Н. Толстого. Приводим выдержки из текста: «Знаменательно, что Герцен также поспешил на защиту "лишних людей". В статье, названной по-английски "Very dangerous!" ("Очень опасно!", 1859), он даже предположил, что, критикуя либеральную печать и либеральные традиции русской интеллигенции, "паяцы" из "Современника" [Чернышевский и Добролюбов] содействовали царскому режиму и заслуживали награды за свои услуги абсолютизму. Издатели "Современника" были обескуражены, оказавшись мишенью такой атаки, — даже Добролюбов всегда считал Герцена и Белинского высшими существами, которых не могла коснуться его критика. Чернышевский посчитал необходимым съездить в Лондон, чтобы лично уладить недоразумение. Результаты поездки лишь в малой степени оправдали его усилия, и возвратился он с убеждением, что Герцен — человек прошлого. Недоразумение было улажено, но различие мнений осталось. <…> если "либерализм" отождествляется с верой в социальное изменение нереволюционным путем или с желанием такового, то он не исключает поддержки неограниченного самодержавия. В такой стране, как Россия, было вполне естественно верить в то, что только сильная самодержавная власть может сломить сопротивление привилегированных классов и провести необходимые реформы. Русское самодержавие противопоставлялось конституционному строю как политическая власть, не связанная с интересами имущих классов и поэтому наиболее способная защищать интересы простого народа. (Мы должны помнить, что защитники русского самодержавия были склонны представлять конституционализм как маску, за которой прячется олигархическая власть привилегированного класса.) Людей, придерживавшихся таких взглядов, например влиятельного государственного деятеля Николая Милютина, называли либералами, и традиция такого наименования их была характерна для советских исторических трудов. -
Пётр Щедровицкий | SMD
Интересно, что классическую формулировку понимаемого таким образом либерализма можно найти в "Дневнике" молодого Чернышевского: "не в том дело, будет царь или нет, будет конституция или нет, а в общественных отношениях, в том, чтобы один класс не сосал кровь другого". И далее он заключает: "...лучше всего, если абсолютизм продержит нас в своих объятиях до конца развития в нас демократического духа, чтоб, как скоро начнется правление народное, правление de jure и de facto перешло в руки самого низшего и многочисленного класса — земледельцы + поденщики + рабочие — так, чтоб через это мы были избавлены от всяких переходных состояний между самодержавием (во всяком случае нашим) и управлением, которое одно может соблюдать и развивать интересы массы людей". Следует отметить, что сам Чернышевский использовал слово "либерализм" в западном смысле, связывая его прежде всего с личной и политической свободой. Специфически русским в его употреблении этого термина было противопоставление им либерализма и демократии, которое он сформулировал в статьях по политической истории Франции. Либерализм, пояснял он, имеет своей целью чисто политические реформы, в то время как единственной целью демократии является реальное благоденствие народа. Таким образом понятие демократии деполитизируется и становится годным для характеристики любой формы правления. Из этого Чернышевский вывел знаменитый парадокс о Сибири и Англии: "Для демократа наша Сибирь, в которой простонародье пользуется благосостоянием, гораздо выше Англии, в которой большинство народа терпит сильную нужду". Критика либерализма Чернышевским содержит некоторые интересные мысли и поэтому заслуживает более пристального рассмотрения. Вот что он писал о либеральной концепции свободы личности: "Свобода — вещь очень приятная. Но либерализм понимает свободу очень узким, чисто формальным образом. Она для него состоит в отвлеченном праве, в разрешении на бумаге, в отсутствии юридического запрещения. Он не хочет понять, что юридическое разрешение для человека имеет цену только тогда, когда у человека есть материальные средства пользоваться этим разрешением. Ни мне, ни вам, читатель, не запрещено обедать на золотом сервизе; к сожалению, ни у вас, ни у меня нет и, вероятно, никогда не будет средства для удовлетворения этой изящной идеи; потому и откровенно говорю, что нимало не дорожу своим правом иметь золотой сервиз и готов продать это право за один рубль серебром или даже дешевле. Точно таковы для народа все те права, о которых хлопочут либералы". Эта критика "отрицательной свободы", то есть свободы от внешнего ограничения или принуждения, была дополнена аналогичной критикой либерального взгляда на политическую свободу, свободу как формальное право участвовать в политической жизни: "Конституционные приятности имеют очень мало цены для человека, не имеющего ни физических средств, ни умственного развития для этих десертов политического рода".