Пётр Щедровицкий | SMD. Страница 55

Многих людей такие рассуждения убеждают даже сегодня — особенно в тех странах, где народ привык к либеральной свободе, принимает ее, так сказать, за само собой разумеющееся и поэтому склонен недооценивать ее значение. Именно поэтому необходимо показать слабость воззрений Чернышевского на свободу и глубокую неправоту, лежащую в их основе. Отсутствие свободы не следует смешивать с отсутствием возможности, отсутствием способности. Если я хочу бегать, но не могу, например, из-за сломанной ноги, то это дело случая, невезение, злая судьба, но не рабство; отсутствие свободы, рабство стали бы проблемой тогда, когда я мог бы бегать, но мне не разрешали бы делать это. Это видно даже по ироническим замечаниям Чернышевского о свободе есть с золотого сервиза. Совершенно нечаянно Чернышевский сказал больше, чем намеревался, и показал не только слабость, но и силу классической либеральной концепции свободы. Надо только перевернуть ситуацию, которую он описывает, и представить человека, который может позволить себе купить золотой сервиз, но ему запрещают сделать это, поскольку владение подобными вещами монополизировано правящей кастой. Такое положение в силу произвольного характера запрета нарушает чувство свободы и достоинства человека гораздо больше, чем ситуация, описанная Чернышевским. Столь же критично следует рассматривать воззрения Чернышевского на политическую свободу. Возможно, мы не способны реально влиять на политические события, но тем не менее очень важно, разрешено нам это или нет. Столкнувшись с бюрократическими методами подготовки отмены крепостного права, Чернышевский сам пришел к выводу, что было бы гораздо лучше, если бы реформой занимались не бюрократы, а свободно избранные представители социальных сил — даже если бы они ограничивались помещиками. Придя к такому выводу, Чернышевский отказался от презрительного отношения к конституционализму; в "Письмах без адреса" (1862) он поддержал либеральных помещиков Твери, которые требовали конституции в России. Царские цензоры, однако, запретили опубликование "Писем", и сосланный в Сибирь Чернышевский не мог более влиять на идеологию русского революционного движения. Но в этот раз он не изменил свои взгляды. Его друзья по заключению, как утверждает один из них, автор цитируемых воспоминаний, были изумлены, когда услышали от него следующее: "Вы, господа, говорите, что политическая свобода не может накормить голодного человека. Совершенная правда. Но разве, например, воздух может накормить человека? Конечно, нет. И однако же без еды человек проживает несколько дней, без воздуха же не проживет и десяти минут. Как воздух необходим для жизни отдельного человека, так политическая свобода необходима для правильной жизни человеческого общества". Эволюция политических взглядов Чернышевского, можно сказать, предвосхитила эволюцию революционного народничества 1870-х годов. В широком смысле слова Чернышевский поддерживал народнические теории, хотя в главном он народником не был. Вопреки своей пропаганде некапиталистического развития в России он считал себя западником и настаивал на том, что озападнивание России следует завершить искоренением "азиатской обстановки жизни, азиатского устройства общества, азиатского порядка дел". Народничество в более узком смысле считало капитализм своей основной мишенью и подчеркивало опасность дальнейшего озападнивания России, отождествляя его, как правило, с тем самым капиталистическим развитием, ужасы которого так ярко описал Маркс. Поэтому можно утверждать, что народники в более узком смысле были учениками Чернышевского, которые, уяснив (с помощью Маркса) мучительные противоречия капиталистического развития, потеряли веру в европейский прогресс, сосредоточили внимание на отрицательных сторонах капитализма и соединили борьбу за демократию с обращенными в прошлое идеалами крестьянского социализма».

Портрет К. С. Аксакова

Сопоставление взглядов Мицкевича и Аксакова — это интересный пример двух различных оснований романтической идеализации принципа единогласия: одно — базирующееся на свободе и другое — на моральной сплоченности коллектива. Мицкевич подчеркивал право вето как выражение уважения к личности; Аксаков же, с другой стороны, истолковал принцип единогласия как признание того, что личности следует признать свою моральную зависимость от общности путем отказа от своих особых взглядов во имя единства и согласия. Тем не менее при более близком рассмотрении сходство этих двух интерпретаций оказывается более значительным, чем это может показаться с первого взгляда. Аксаков, как и Мицкевич, признавал право личности выйти из своей общины; Мицкевич, как и Аксаков, выступал против принципа власти большинства во имя нравственного, а не просто "механического" единства общества. Оба они отказывались санкционировать внутренние конфликты и плюрализм мнений в общественной жизни; в обоих случаях единогласие рассматривалось как хранитель национальной традиции, как средство против нововведений. Можно добавить к этому, что в обоих случаях принцип единогласия использовался в сознательной борьбе с современным правом типа Gesellschaft [рационализированного общества современного типа. – П. Щ.]... <…> Подводя итог вышесказанному, можно сказать, что славянофильская критика права была связана с идеализированным образом прошлого, "консервативной утопией", по выражению Маннгейма. Враждебность славянофилов по отношению к современному праву типа Gesellschaft, которое они часто отождествляли с правом как принципом, вырастало из неприятия ими индивидуализма и рационализма, тесно связанных, как они справедливо считали, с рациональной юридификацией социальных связей. Идеализация ими древнерусского самодержавия не имела ничего общего с одобрением неограниченной государственной власти; напротив, они подчеркивали, что власть московских царей была в действительности строго ограничена — не законом, но религиозными и нравственными убеждениями, традициями и обычаями».

Из-за человеческого несовершенства, утверждал он, государство является необходимым злом; однако именно потому, что это зло, оно должно быть отделено от общества настолько, насколько это возможно. Эта странная логика станет понятной, если мы вспомним, что славянофилы понимали свободу не как политическую свободу, а как свободу от политики, и такая свобода, конечно же, возможна только под властью самодержца, который взвалил бы весь груз политики на свои плечи. Подобным же образом Аксаков объяснял норманнское происхождение русского государства. Древние россияне были вынуждены пригласить варягов править ими. Они осознавали печальную необходимость государственности, но не хотели сами становиться государством, и поэтому, во избежание самоотчуждения, они предпочли, чтобы ими управляли иностранцы; приняв внешнюю правду, они хотели сделать ее настолько внешней по отношению к своей жизни, насколько это было возможно. Таким способом Аксаков сумел соединить нечто вроде христианского анархизма с апологией самодержавия… <…> Во избежание дальнейших революций, которые рано или поздно приведут к полнейшей катастрофе, Россия должна "вернуться к себе" путем воссоздания допетровских отношений Государства и Земли. По мнению Аксакова, основным достоинством этих особых отношений было то, что они не требовали никакой правовой гарантии; другими словами, свобода людей не была обеспечена законом. Он утверждал: "Но нет никакого обеспечения, скажут нам; или народ, или власть могут изменить друг другу. Гарантия нужна! — Гарантия не нужна. Гарантия есть зло. Где нужна она, там нет добра; пусть лучше разрушится жизнь, в которой нет доброго, чем стоять с помощью зла. Вся сила в идеале..." <…> Если общество хочет сохранить духовное и моральное единство, доказывал Аксаков, все важные решения должны приниматься единогласно; принять "принцип большинства" значило бы рассматривать разобщение как норму, санкционировать разногласие и конфликт в обществе. Это было бы равно допущению, что общество — просто сумма индивидуальных взглядов. Аксаков с восхищением писал о древних славянах, которые (согласно хронике Дитмара) предпочитали скорее принуждать к единогласию, чем допускать разобщенность путем возведения правила "механического большинства" в статус принципа. <…> Аксаков не вполне понимал, что принцип единогласия не был исключительной принадлежностью славянского мира. И он совсем не понимал того, что старое польское дворянство, которое он осуждал за "предательство славянства", следует отнести к наиболее стойким и последовательным защитникам этого. принципа. В конце концов, пресловутое Liberum veto было не чем иным, как обратной стороной принципа единогласия. Это прекрасно понимал великий польский поэт Адам Мицкевич, который сравнил Сейм Польско-Литовского государства с конклавом кардиналов и английским судом присяжных. Он даже процитировал тот же эпизод о древних славянах, который выбрал из хроники Дитмара Аксаков… <…>

Иногда славянофилы так усиленно подчеркивали принцип самоуправления в жизни Древней Руси, что их теория может показаться близкой историческим построениям декабристов, считавших Древнюю Русь страной, которая управлялась, по существу, республиканскими принципами. Однако в действительности это сходство совершенно поверхностное. Декабристы считали крестьянские общины с их самоуправляемым миром "маленькими республиками", живыми осколками древнерусской свободы, в то время как славянофилы полностью отвергали такие взгляды. И именно Аксаков наиболее ясно сформулировал фундаментальное отличие республиканских принципов от принципов мира [общины]. Первые, утверждал он, были принципами борьбы всех против всех и власти механического, законом установленного большинства; вторые были нравственными принципами единодушия и согласия. В республиканском устройстве общество разобщено; в нем не существует действительной органической общности, только изолированные индивиды в состоянии непрерывной вражды друг с другом. В русском мире существовало "свободное единство", основанное на общих верованиях и обычаях, управляющих поведением индивидов изнутри, и, следовательно, нужды в правовом принуждении не было. То же относится и к представлению славянофилов о допетровской Руси, согласно которому вся святая Русь была одним великим миром, одной великой общностью земли, обычая и веры. Поэтому можно сделать вывод, что различие западных республиканских и славянофильских взглядов на самоуправление свелось к различному подходу к праву.<…> Под "внутренней правдой" он [Аксаков] подразумевал голос совести и живую традицию, свободно выражавшуюся в общинной жизни; под "внешней правдой" он подразумевал юридические и политические формы. По его мнению, закон и государство представляли собой область самоотчуждения общества. Они требовали послушания вне зависимости от моральных убеждений под угрозой физического принуждения и поэтому были несовместимы с нравственностью, которую они пытались подменить чистой законностью. В законе, писал он, "внутренний строй переносится вовне", требования совести кодифицируются, человеческие отношения обезличиваются и свободные нравственные связи подменяются принуждением. Этот путь разрушителен для человеческой духовности, но более легок, чем путь внутренней правды, и потому очень соблазнителен. Аксаков заключал: "Закон формальный или внешний требует, чтобы поступок был нравственный по понятиям закона, вовсе не заботясь, нравственен ли сам человек и откуда истекает его поступок. Напротив того, закон стремится к самой цели, к такому совершенству, чтобы вовсе не нужно было быть на самом деле нравственным человеком, а чтобы только поступали нравственно или законно. Его цель — устроить такой совершенный порядок вещей, чтобы душа оказалась не нужна человеку, чтоб и без нее люди поступали нравственно и были бы прекрасные люди... Внутренний закон поддерживает нравственное достоинство человека... Закон внешний требует только соображения с своими постановлениями, исполнения учреждений, не заботясь и не обращаясь к совести человека, и таким образом избавляет его от необходимости внутреннего нравственного голоса". Ясно, что этот романтический антилегализм не был направлен на право типа Gemeinschaft [сообщества, органической общности]. Но следует добавить, что в глазах Аксакова только современное рациональное право выражало истинную сущность права, "права как принципа". И в этом он был более радикальным критиком права, чем Киреевский. Он мог бы согласиться с анархистской идеей о том, что в действительно хорошем обществе вообще нет необходимости в писаных законах. <…>

Первая глава работы А. Валицкого (1930–2020) «Философия права русского либерализма» (Оксфорд, 1987, русскоязычный перевод – 2012) «Традиция критики права» содержит два больших раздела – «Критика права правыми» и «Критика права левыми». Отношение обоих лагерей социально-политической и философской мысли к праву, по утверждению Валицкого, было определено крахом едва окрепшего на тот момент «юридического мировоззрения» после провала декабристского восстания. Кроме того, оно было связано с переходом русских интеллектуалов от «франкофильства» и «англофильства» к «германофильству» (вспомним об Обществе любомудров, о «примирении с действительностью» Белинского и т.д.) и с отсутствием идейной преемственности между Радищевым и более поздними философами, размышлявшими о праве. Сегодня мы поговорим о критике «юридического мировоззрения» справа. Так, польский историк философии прослеживает влияние «исторической школы права» Ф. К. фон Савиньи (1779–1861) на русских консервативных (включая либерально-консервативных) мыслителей, воздействие на них немецкого консерватизма А.-Г. Мюллера (1779–1829) и общеевропейской антипросвещенческой реакции, направленной против «юридического рационализма». Валицкий показывает, как размышления Киреевского о судьбоносной роли римского права в образовании формально-рационализированного и атомизированного европейского общества предвосхитили отношение к римскому праву со стороны немецкого социолога Ф. Тённиса (1855–1936) (речь о сходстве, почти буквальном, а не о прямом влиянии). Ввиду невозможности рассмотреть все славянофильские подходы к праву обратимся к наиболее радикальной в данном лагере критической позиции, которую занимал К. Аксаков (1817–1860). Последний, как известно из свидетельства М. Бакунина (1814–1876), оказал самое непосредственное влияние на формирование отношения к праву русского анархиста. Именно поэтому рассмотрение его взглядов поможет нам перейти в дальнейшем к критике «юридического мировоззрения» слева. Справедливости ради стоит отметить, что столь радикальный антилегализм, какой был присущ Аксакову, не находил всесторонней поддержки даже в лагере его единомышленников, однако он лишь выражал свои взгляды последовательнее многих из них. Особый интерес представляет произведенное Валицким сопоставление (во многом очень похожих) взглядов К. Аксакова и А. Мицкевича (1798–1855) на общину и принцип единогласия у славян. Приводим выдержки из текста: «... реакция Киреевского на юридический рационализм и юридическое мировоззрение не может быть названа "правовым нигилизмом". Он выступал против "юридификации" общественных связей, но не считал закон как таковой прирожденным злом. Выдвинул эту идею Константин Аксаков и защищал ее с большой изобретательностью и энергией. Его выступления против права высмеивал Б. Н. Алмазов в следующих сатирических стихах: По причинам органическим / Мы совсем не снабжены / Здравым смыслом юридическим, / Сим исчадьем сатаны. / Широки натуры русские, / Нашей правды идеал / Не влезает в формы узкие / Юридических начал. <…>

История философии России – 83 «… можно отметить, что отрицательное отношение к праву было представлено в России очень разными типами консервативных мыслителей, от ультрареакционеров — как Леонтьев — до либеральных консерваторов — как Шипов. Оно имело глубокие корни в русской истории, но формировалось или усиливалось также и под воздействием Запада, особенно под мощным влиянием немецких консервативных мыслителей. В отличие от критики права левыми, оно не дошло до "правового нигилизма" в буквальном смысле этого термина. Даже Константин Аксаков, наиболее утопичный мыслитель-консерватор, проповедовал род "правового нигилизма" только лишь с точки зрения своего представления об общественном идеале, когда же он писал о социальной действительности, он признавал порочность человеческой натуры и соглашался, хоть и неохотно, с тем, что некий минимум правовой регламентации должен быть установлен. Мыслители левого крыла, отрицавшие христианский догмат о первородном грехе и горячо веровавшие в спасение на земле, шли, как правило, гораздо дальше в своей критике права. Некоторые из них развили по-настоящему нигилистическое отношение к праву и довели его до логического конца» А. Валицкий

Репродукция картины В. Н. Гаврилова «А. Н. Радищев» - версии 1954 г. (существует версия 1951 года).

В первой главе работы А. Валицкого (1930–2020) «Философия права русского либерализма» (Оксфорд, 1987, русскоязычный перевод – 2012) под названием «Традиция критики права», наряду с прочим, затрагивается тема формирования «юридического мировоззрения» в России в послепетровскую эпоху и характерные отличия русской «версии» этого мировоззрения от западноевропейской. Так, Валицкий отмечает «двусоставный» характер «юридического мировоззрения» на Западе, сложившегося в период просвещенного абсолютизма и продолжавшего развитие уже в XIX столетии. Речь, во-первых, идет о вере в «разумную волю» законодателя, в самодостаточность государственного правового контроля и полицейского порядка, и во-вторых, о признании ограничительной (по отношению к исполнительной власти) силы права. Второй компонент «юридического мировоззрения» в Европе на практическом уровне был связан с активностью восходящей буржуазии, а на теоретическом – с разного рода теориями естественного права. В России же (за примечательным исключением Радищева и некоторых консервативных мыслителей типа Щербатова) этому аспекту «юридического мировоззрения» на начальном этапе практически не уделяли должного внимания. Проследим развитие российского «юридического мировоззрения» от Радищева до декабристов включительно. Во многом именно поражение декабристского восстания связывается Валицким с «поколебленными» позициями «юридического мировоззрения» в России (например, после этих событий в российских университетах было отменено преподавание курса теорий естественного права). При этом именно к эпохе николаевской реакции можно отнести возникновение собственно «философского» (а не идеологического) подхода к осмыслению феномена права (об этом в следующих очерках). Приводим выдержки из текста: «[Александр Радищев был] первый русский мыслитель, который открыто поставил под вопрос легитимность самодержавия с точки зрения концепции неотъемлемых прав человека. Он писал: "Самодержавство есть наипротивнейшее человеческому естеству состояние... Если мы уделяем закону часть наших прав и нашея природныя власти, то дабы оная употребляема была в нашу пользу; о сем мы делаем с обществом безмолвный договор. Если он нарушен, то и мы освобождаемся от нашея обязанности. Неправосудие государя дает народу, его судии, то же и более над ним право, какое ему дает закон над преступниками. Государь есть первый гражданин народного общества". Поэтической иллюстрацией этих слов стала ода "Вольность" Радищева, которая содержит вдохновенную защиту убийства тирана. В знаменитом "Путешествии из Петербурга в Москву" (1790) Радищев развил свое представление о революционной справедливости и применил ее к крайним случаям социальной эксплуатации и угнетения. "Человек, — рассуждал он, — родится в мир равен во всем другому ... Если закон или не в силах его заступить, или того не хочет, или власть его не может мгновенное в предстоящей беде дать вспомоществование, тогда пользуется гражданин природным правом защищения, сохранности, благосостояния... Гражданин, в каком бы состоянии небо родиться ему ни судило, — есть и пребудет всегда человек; а доколе он человек, право природы, яко обильный источник благ, не иссякнет никогда; и тот, кто дерзнет его уязвить в природной и ненарушимой собственности, тот есть преступник". Из этого следовал вывод, что крестьяне, убившие жестокого помещика, не виновны, поскольку их угнетатель заслужил свою судьбу.

Тем не менее нельзя приписать Радищеву неуважение к существующему закону. Он согласен с тем, что "закон, как ни худ, есть связь общества"; он утверждал, что улучшение существующих законов должно осуществляться средствами разумного законодательства, и прямое обращение к естественному праву возможно только в случае особо тяжкого нарушения естественной справедливости. Он не был анархистом и понимал, что нельзя вернуть человечество в его первобытное досоциальное состояние, в котором люди не подчинялись бы гнету общественного неравенства. Человеческое несовершенство не позволяет сохраниться этому состоянию; люди образовали нации и перешли в общественное состояние. И с тех пор они принадлежали истории и переживали все превратности исторического развития. Но Радищев не имел никаких сомнений относительно общего направления этого развития… <…> Другой, гораздо менее радикальной в политическом смысле формой либерального варианта юридического мировоззрения являлось Вольное общество любителей словесности, наук и художеств, которое существовало во времена Александра I и особенно активно действовало в 1801—1807 гг.. Его наиболее выдающимися участниками были Иван Пнин, автор "Опыта о просвещении относительно к России" (1804) и Василий Попугаев, основная работа которого была названа "О крепости конституции и законов". Подобно Радищеву, оба они писали стихи. Советские ученые часто рассматривают их как последователей Радищева, но было бы более обоснованно считать, что они продолжали и развивали некоторые идеи Семена Десницкого, первого юриста-профессионала в России, который обучался в Глазго у Адама Смита и находился под сильным влиянием шотландского Просвещения. <…> "Опыт о просвещении" Пнина был конфискован и уничтожен, разделив судьбу "Путешествия из Петербурга в Москву" Радищева. Оказалось, что приверженность императора либеральным принципам была скорее кажущейся, чем действительной. Князь Адам Чарторыйский, польский аристократ, близкий друг Александра I в начале столетия, влиятельный член его "Негласного комитета" и министр иностранных дел России, заметил: "Император любил внешние формы свободы, как можно любить представление; ему нравилась внешняя сторона народного представительства, и это составляло предмет его тщеславия. Но он желал только формы и внешнего вида, а не действительного его осуществления. Одним словом, он охотно согласился бы на то, чтобы весь мир был свободен, при том условии, чтобы все добровольно подчинились исключительно его воле". Место Пнина в истории русского либерализма обозначено вполне ясно: вместе с Попугаевым и другими русскими просветителями начала девятнадцатого века он был звеном между либеральными идеями Радищева и либеральной идеологией первых русских революционеров — декабристов. Идеология декабристского движения, названного по неудавшемуся восстанию в декабре 1825 г., не была ни последовательной, ни социально однородной. Она делилась на два основных течения — Южного общества во главе с полковником Павлом Пестелем, который был скорее якобинцем, чем либералом, и Северного общества с его либерально-аристократической концепцией свободы, соединявшей идеи Адама Смита и Бенжамена Констана с идеализацией прежних феодальных свобод и верой в роль аристократии как "узды для деспотизма". Оба этих течения представляют интерес в контексте данной книги, поскольку их можно рассматривать как определенные разновидности юридического мировоззрения. Они утверждали, что правовые и политические формы организуют или даже создают общества, а не наоборот; и соответственно оба этих течения нашли свое наиболее полное выражение в конституционных проектах. <…>

… конституция Пестеля, названная "Русской Правдой", высказывалась в пользу сильного центрального правительства, а проект конституции, подготовленный Никитой Муравьевым в Северном обществе, поддерживал федерализм и в этом отношении сознательно строился по образцу конституции Соединенных Штатов. Первый документ был гораздо более демократичным по тону, республиканским, отстаивавшим всеобщее избирательное право, но при этом запрещавшим, в бюрократическо-этатистском духе, все независимые общества и объединения; второй был монархистским, более либеральным в том смысле, что давал больше свободы от правительственного контроля, но при этом устанавливал имущественные ограничения гражданского состояния, предоставлял в полной мере избирательные права лишь помещикам и капиталистам и демонстрировал довольно консервативный подход к крестьянскому вопросу. Объединял же авторов двух этих различных программ будущего России не либерализм, а юридическое мировоззрение в форме крайнего юридического рационализма. И Муравьев, и Пестель были весьма склонны отождествлять социальные связи с юридическими отношениями и рассматривать общество в понятиях абстрактных атомарных индивидуумов с их рационально-утилитарными целями. <…> … если основания общества (или нации) покоятся на политической воле, на некоем акте объединения ради достижения определенной цели, тогда это общество или нация могут быть распущены и объединение может быть сформировано на других, высших принципах, предложенных революционерами. Подводя итоги, можно сказать, что ни идеологию послепетровского русского самодержавия, ни взгляды его первых противников нельзя обвинить в "правовом нигилизме". Почти всеобщее неуважение к закону в русской жизни не было предметом идеализации в восемнадцатом веке и начале девятнадцатого. Приверженные западному идеалу регулярного полицейского государства, цари, конечно, отличались от либералов-реформаторов и от революционеров в своем подходе к проблеме гражданских и политических прав, но все они — монархи, реформаторы и революционеры — с энтузиазмом принимали другую сторону юридического мировоззрения: веру в необходимость расширения правового регулирования жизни и чрезмерный оптимизм по поводу возможности общественных изменений посредством разумного законодательства. Восстание декабристов потерпело поражение во всех отношениях, но, тем не менее, его влияние на русскую мысль было огромно. Оно завершило разрыв образованной элиты русского общества с русским самодержавием и ознаменовало закат юридического мировоззрения в России, как в умах русской элиты, так и в умах правителей страны. Другими словами, и элита, и правители потеряли веру в абстрактный разум эпохи Просвещения. Верхушка общества, глубоко потрясенная разгромом попытки революции, отошла от политики и пыталась приписать поражение абстрактному рационализму юридического мировоззрения декабристов. Новый царь Николай I, обеспокоенный тем, что образованная элита осмелилась поднять оружие на русское самодержавие, понял, что опасность абстрактного рационализма присуща самой вере в разумное законодательство, характерной для послепетровской самодержавной традиции. Эта двойственная реакция на восстание декабристов очень сходна с некоторыми западными откликами на трагические события Французской революции и ее последствия. И в России, и на Западе были основательно поколеблены позиции юридического мировоззрения — и как веры в рационально разработанную революционную программу, и как веры в разумное законодательство сверху, то есть и как революционного конституционализма, и как идеологии просвещенного абсолютизма… ».

История философии России – 82 «… если мы полагаем, что вера в разумное законодательство — это важная часть юридического мировоззрения, то мы должны признать, что в этом смысле оно вовсе не отсутствовало в России восемнадцатого века, а наоборот — замечательно явно присутствовало, оказывая влияние почти на всю духовную жизнь страны. Юридическое мировоззрение русских, однако, было удивительно односторонним. Полицейское административное государство на Западе поощряло инициативу и самодеятельность в экономической, социальной и культурной сферах, в то время как Петр Великий, по утверждению Раева, "по сути дела подавлял эти качества, прибегая к силе и сосредоточиваясь исключительно на потребностях центральных органов". Екатерина II пыталась, не вполне искренне, стимулировать независимую общественную активность законодательными актами, но в действительности от ее попыток выиграло только дворянство. В России восемнадцатого века не было общественного класса, который мог действенно бороться с феодальными привилегиями и формулировать свои цели в форме правовых требований, как это делала западная буржуазия. Поэтому если считать, что юридическое мировоззрение основано на правах по закону, то следует признать, что в этом отношении оно не укоренилось на русской почве. Можно сказать даже, что идея укрепления власти государства за счет умаления власти религии и традиции, характерная для юридического мировоззрения, подразумевала общее отождествление закона с волей главы государства, а это в действительности явно противоречило "духу закона" в понимании Монтескье. Наиболее ясно осознавали это представители консервативного дворянства, которые требовали, чтобы законы и законно санкционированные привилегии были защищены от произвола. Но именно тот факт, что взгляд на закон как на начало, независимое от государства, которое следует скорее найти, чем создать, защищали консервативные критики послепетровского самодержавия, еще более укреплял подозрения к нему со стороны прогрессистов. Другими словами, конституционные мечты в России долгое время были монополизированы небольшой группой наследственной аристократии, и это объясняет, почему служилое мелкое дворянство и интеллектуальная элита, которые были обязаны своим положением модернизации России, инициированной государством, все свои надежды связывали с просвещенным абсолютизмом» А. Валицкий

На фотографии – А. Валицкий

Первая глава работы А. Валицкого (1930–2020) «Философия права русского либерализма» (Оксфорд, 1987, русскоязычный перевод – 2012), непосредственно предваряющая анализ шести систем философии права русских мыслителей (Чичерина, Соловьёва, Петражицкого, Новгородцева, Кистяковского и Гессена), называется «Традиция критики права» и посвящена историческим проявлениям российского антилегализма. Она открывается некоторыми замечаниями о связи русского «национального характера» (как его понимали сами русские и как воспринимали иностранцы) и трудностей в формировании «юридического мировоззрения» в России. Данные замечания помогают нам лучше понять контекст, в котором приходилось творить русским либеральным философам права. Как подчеркивает польский историк философии: «… традиция русской критики закона помогает нам понять лучшие теоретические достижения русского либерализма, который тоже принадлежит "русской традиции", и показать направление, в котором он мог бы развиваться в более благоприятных политических обстоятельствах». Приводим выдержки из текста: «Владимир Вейдле в интересной книге "Russia: Absent and Present" дает обстоятельный обзор традиционных трактовок "русской души". По его мнению, ее основными чертами являются: "семейственность", боязнь закона, ненависть к формальностям, чувство смирения — конечно, все они подкрепляют и дополняют друг друга. Возвышение органики семейной жизни и родственных отношений, связанности в замкнутом сообществе с членами первичной группы (или групп) привело к глубокой приверженности коллективизму типа Gemeinschaft [общность, сообщество, община] и страху перед холодным, безличным, правовым Gesellschaft [общество]. Отсюда возникли предпочтение спонтанных отношений между людьми и глубоко укорененный страх перед законом, связанный с более общим чувством ненависти и недоверия по отношению ко всем формам — и в обществе, где общественные условности считались лицемерием, и в мысли, что приводило к недостатку логической дисциплины, и даже в искусстве. "Широта души, которой гордится русский, — пишет Вейдле, — вызывает в нем чувство стесненности, когда он вынужден подчиниться закону". Но этот анархический инстинкт "не вызван, как можно подумать, необузданным стремлением к индивидуальной свободе; совсем наоборот. Он проистекает из того, что человек привык к коллективным формам жизни, в которых отношения между членами группы менее четко определены и упорядочены, более теплы и просты, чем это возможно в современном государстве". Логика права чужда и его уму, и его нравственному чувству. Например, он едва различает дарение и одалживание денег; он осуждает посягательство на собственность, "всего лишь постольку, поскольку это губительно для человека", и "с готовностью оправдает вора по причине его бедности и даже по причине богатства жертвы". Его пренебрежение правом и логикой ставит его либо выше, либо ниже их. Это же справедливо по отношению к другой близкой черте его психики — некоторое умаление личности, что в худшем случае мало отличается от раболепия, но что также может выразиться в духе милосердия и смирения. Это же справедливо по отношению к другой близкой черте его психики — некоторое умаление личности, что в худшем случае мало отличается от раболепия, но что также может выразиться в духе милосердия и смирения.

Несмотря на очевидную симпатию к некоторым чертам "русской души", Вейдле не хочет идеализировать ее и предпочитает, скорее, ограничиться ее описанием. История русской мысли, тем не менее, дает много примеров безоглядной идеализации синонимичных образов "истинно русского", "русской души" или "русской идеи". Этот образ легко романтизировать, и многие русские мыслители — от славянофилов до Бердяева, от Бакунина до анархистов-мистиков XX века — увлекались именно этим. Как мы увидим, такая романтизация подразумевает также отрицательное отношение к холодному формализму права. "Дух законов" мыслился как нечто специфически западное или свойственное капитализму и осуждался по различным основаниям и с различных сторон: во имя самодержавия и во имя свободы, во имя Христа и во имя Маркса, ради высших духовных ценностей и во имя материальной справедливости. В этом смысле и консервативная и радикальная мысль России были весьма заражены пренебрежением к праву или даже "правовым нигилизмом" определенного рода. (Я заключил этот удобный термин в кавычки, потому что феномен, называемый таким образом, включает в себя больше, чем последовательное отрицание всякого закона, характерное только для радикалов-анархистов, в том числе и Толстого.) <…> Была также другая и — на Западе — более влиятельная [нежели идеализация. – П. Щ.] традиция рассмотрения особых свойств "русскости". В России ее начал мыслитель-одиночка Петр Чаадаев — религиозный западник, который считал свою страну исключенной из участия во всеобщей истории, покинутой Божественным Провидением и поэтому странно аморфной, нуждающейся в дисциплине форм, то есть в дисциплине логики, права, общественных условностей; страной детей, которые становились взрослыми, но не зрелыми, и которые мало понимали "идеи долга, справедливости, права, порядка". Его идеи повлияли на маркиза де Кюстина, который описал в книге "Россия в 1839 г." вошедшую в поговорки обширность и бесформенность русской природы как обратную сторону и внутреннюю причину тотально репрессивного самодержавия и инстинктивного стремления к внешней экспансии. Жюль Мишле, который был знаком с работами и Чаадаева, и Кюстина, добавил своеобразный акцент в понимание русской неприязни к законам, соединенной с культом государства. В книге "Légendes démocratiques du Nord" он выдвинул следующее обвинение в адрес русских: "Такое государство в тенденции становится все менее Государством и все более религией. В России все проникнуто религией. Нет ничего законного, ничего справедливого. Все претендует на святость... Что за предприятие! Вы даже не можете организовать у себя мир гражданского порядка, простейший низкий мир! А вы домогаетесь сложнейшего, высшего мира религии! Враги Права, вы хотите стать выше Права, вы жаждете мира Божественной благодати! Неспособные к человеческой работе, вы называете себя Богами!"

В наше время критика русского "правового нигилизма" часто использовалась, и порой чрезмерно, теми западными историками, которые пытались объяснить тоталитарный характер советского государства тоталитарными чертами дореволюционной России и соответствующими свойствами традиционной русской ментальности. Крайний случай такого подхода демонстрирует книга Тибора Самуэли "Русская традиция". <…> Он писал: "Верховенство закона для них было бессмысленной абстракцией, и весь либертарианский, правовой, конституционный подход в целом с раздражением воспринимался как отвлечение внимания от реальных насущных проблем. Никакое другое идеологическое явление не демонстрирует более убедительно, до какой степени русская интеллигенция и ее вожди (при всей их революционности и радикализме) были сформированы русской традицией. На протяжении веков идеи правопорядка и свободы, власти закона и прав отдельного человека находились за рамками русского опыта. Им также суждено было остаться за рамками внимания того класса, который всецело посвятил себя преобразованию русского общества. В этой связи следует отметить, что вся многотомная русская политическая литература, от Радищева до Ленина, не содержит ни единой работы по теории права, конституционализму, правам человека, естественному праву и тому подобным предметам. Все это считалось настолько ненужным и незначительным, что никакой прогрессивный человек не смел даже задуматься над этим (характерно, что если кто и интересовался этими проблемами, то это была небольшая горсточка ревностных государственных чиновников — таких как Сперанский, Погодин или Чичерин)". Процитированный отрывок содержит некоторые неточности, которые свидетельствуют о серьезных недостатках в знакомстве Самуэли с историей русской мысли. Радищев был неколебимым приверженцем идеи верховенства закона, теоретиком естественного права и прав человека, восторженным почитателем американской конституции и всей англосаксонской традиции свободы в рамках закона, поэтому связывать его с неприятием закона совершенно неоправданно. Оценка Чичерина как "ревностного государственного чиновника" и неверна, и курьезна одновременно. Утверждение, что вся дореволюционная русская политическая литература не содержала ни единой работы по теории права, правам человека или естественному праву, также ошибочно: многотомное наследие Чичерина и работы других авторов, представленных в этой книге, убедительно доказывают это. В своих широких обобщениях по поводу русской интеллигенции Самуэли повторял идеи классической статьи Кистяковского "В защиту права", но не смог избежать преувеличения. <…> … несмотря на очевидно чрезмерное упрощение, концепция "русской традиции" у Самуэли содержит важные моменты истины, хотя и не более чем образ "русской души" у Вейдле. В определенном смысле эти концепции дополняют друг друга, но в целях научного исследования их следует подвергнуть радикальной демистификации. Необходимо уяснить себе, что то, что они определяют или описывают, не является качеством постоянным, но лишь относительным, рождающимся в истории и в истории меняющимся; качеством, относительно самостоятельным, способным влиять на исторические события как относительно независимый фактор, но не предопределять эти события; качеством, характерным для России, но не уникальным, полностью неизвестным остальному миру. <…>

"Для западных правителей и мыслителей [в эпоху просвещенного абсолютизма. – П. Щ.], — пишет Уортмэн, — профессия адвоката стала пережитком тех традиционных привычек и склонностей, которые мешали осуществлению воли разумного законодателя. Антиправовой настрой побудил Фридриха Великого попытаться упразднить адвокатов в Пруссии, а Иеремию Бентама искать такое устройство разумного законодательства, которое исключило бы необходимость в уловках адвокатов". Русские монархи полностью разделяли этот взгляд. Екатерина II писала: "Адвокаты, зависящие от того, когда им платят, и кто им платит, защищают то правду, то ложь, то справедливость, то несправедливость". Николай I был в таком ужасе от адвокатов, что во время его правления прессе было запрещено употреблять само слово адвокат. Его взгляд на адвокатов разделял граф В. Н. Панин (будущий министр юстиции), который верил в систему следствия с установленной процедурой; по его мнению, основное ее достоинство заключалось в том, что она не нуждалась в адвокатах, которые "стремятся влиять на суд не по закону, а красноречием, и дело решается не по правде, а под влиянием момента". Схожие идеи были высказаны в работах Достоевского и стали поэтому ассоциироваться на Западе с "русской душой". Однако в действительности в них нет ничего специфически русского. Они отражали подход к праву, характерный для "хорошо организованного полицейского государства", т.е. государства, где главный упор делался на детальную правовую регуляцию всех сфер жизни при отказе от рассмотрения права как ограничения исполнительной власти… <…> В России, в отличие от Запада, не было зарождающегося класса юристов, специально обученных логике права, который подготовил бы абсолютистское правление и модернизацию восемнадцатого века. Поэтому русский абсолютизм заимствовал характер рационального законодательства и политики Etat bien policé, сохраняя при этом много черт традиционного патриархального самодержавия, и не видел необходимости в профессиональной организации юристов. Институт адвокатуры возник в России только вместе с судебными реформами 1864 г. <…> Другим западным источником русского "правового нигилизма" было идеологическое поражение веры в разумное законодательство — веры, которая была свойственна не только монархам восемнадцатого века, но, в большей степени, революционерам этого времени. Широко распространенное разочарование в результатах Французской революции вызвало почти всеобщее отрицание рационалистического подхода к общественному переустройству, а также рационалистической теории прав человека. Конституционализм подвергался критике и справа, и слева… ».

История философии России – 81 «В данной книге говорится о тех мыслителях, которые сопротивлялись русскому "правовому нигилизму" и таким образом отошли от ведущей интеллектуальной традиции России. Но сопротивление чему-либо само по себе представляет собой связь по существу, участие в одном и том же дискурсе и, в этом смысле, в одной и той же традиции. Я попытаюсь показать, что страстное русское очернительство права или, скорее, попытка понять и преодолеть его, определили направление мысли шести либеральных русских философов права, чьи взгляды представлены и проанализированы ниже. Не случайно, что лучшие, хотя и недостаточно известные, теоретические достижения русского либерализма лежат в области философии права; и это потому, что либеральные мыслители в России должны были бороться по вопросам, поднятым представителями левой и правой разновидностей "правового нигилизма". Русский "правовой нигилизм" для них был не только отрицаемым принципом, но и — осознаваемой или нет — замечательно удобной позицией, с которой они могли обозревать свой предмет, т.е. право, как бы со стороны и помещать его в гораздо более широкий философский и культурный контекст, чем это было возможно для современных западных философов права. Серьезность русских нападок на идею права придавала им силы в защите права; глубина русского скептицизма по отношению к "правовым формам" усиливала их желание преодолеть его и таким образом укрепляла их приверженность к лелеемому ими идеалу правового государства; обычные русские обвинения правозаконности с точки зрения нравственности заставляли их особенно внимательно исследовать сложное отношение нравственности и права; русская традиция подчинения закона силе, как это было у защитников самодержавия, или отождествления закона и насилия, как это было у анархистов и других русских борцов с государством, определила их попытки развести закон и власть, и их единодушную оппозицию правовому позитивизму» А. Валицкий