«В целом Чичерин считал право системой общих правил поведения, защищающей и вместе с тем ограничивающей индивидуальную свободу. Он был согласен с Кантом в том, что всеобщее взаимное принуждение, характерное для права, служит одной цели — созданию условий, "в которых воля одного лица может соединяться с иной волей в соответствии с всеобщим законом свободы". Он мучительно осознавал, что многие теоретики определяют право как средство реализации нравственных, социальных или политических целей, но расценивал такие подходы как свидетельства глубокого кризиса в правовой культуре, как печальный признак растущего искажения правового сознания. Он неоднократно подчеркивал, что право — это не просто инструмент для достижения различных целей, что право ценно само по себе и обладает своей собственной, автономной сферой приложения. Право определяет границы личной свободы и поэтому не должно заниматься моральными или утилитарными целями деятельности людей, оно должно определять, как должны соблюдаться нормы этого ограничения свободными индивидами. Право, заявлял он, неотделимо от свободы. Он определял право как свободу, определенную (или ограниченную) законом. Право в субъективном смысле, а именно закон как право — это законная свобода делать что-либо или требовать чего-либо, а право в объективном смысле — это система законов, определяющих свободу и устанавливающих права и обязанности людей. Чтобы оценить всю важность этих определений, необходимо объяснить, что имеется в виду здесь под свободой. Согласно Чичерину, свободу можно понимать как внешнюю, то есть как сферу индивидуальной свободы в данном обществе, либо как внутреннюю, нравственную свободу. В первом смысле она имеет отрицательный характер, это свобода от принуждения, независимость от произвольной воли других людей; во втором смысле она означает рациональную и нравственную самодетерминацию. В своих рассуждениях о первой разновидности свободы Чичерин ссылался на Локка, соглашаясь с его мнением, что "Я считаю правильным не вопрос 'свободна ли воля?', а вопрос 'свободен ли человек?'". Свобода в этом смысле подлежит не воле, а лицу действующему, поскольку отсутствие внешних принуждений не имеет ничего общего со свободой воли (liberum arbitrium). Свобода во втором смысле означает способность контролировать собственную волю, подчинять естественную волю человека высшей нравственной воле, свободной от природной обусловленности и подлежащей только универсальному разуму; именно поэтому это свобода воли, а не просто внешняя свобода действия. Такая свобода предусматривает отношение к человеку как к метафизическому существу, в полном смысле связанному с божественным Абсолютом. <…> Однако дальнейшие рассуждения привели Чичерина к довольно неожиданным выводам. Внешняя свобода, заявлял он, это неотъемлемое условие высшей свободы, и поэтому ее никогда не следует отвергать во имя моральных или каких-либо еще соображений. В определенном смысле она есть необходимое основание для всего здания свободы. Конечно, это низшая форма свободы, но если высшая свобода абсолютизируется в ущерб низшей, то разрушается вся структура, как это доказывает пример Фихте. Высшая, нравственная свобода — это свобода добра; однако нравственность невозможно внедрить по принуждению, поэтому свобода делать зло — в известных границах — также должна допускаться и охраняться. Нравственно нейтральная внешняя свобода — свобода быть нравственным или безнравственным — есть необходимое условие свободы как самоопределения и самосовершенствования. Социально приемлемые границы этой внешней свободы устанавливаются государством. В таком случае право определяет сферу внешней свободы, свободы в локковском смысле, а не высшей гегелевской свободы. <…>