Разговоры на полях запуска новой [третьей] серии методологических школ:)) на следующие 10 лет.
«Петр Георгиевич, я не могу воспринимать ваши лекции с голоса. Мне, для того чтобы понять что вы говорите в 2-х часовой лекции, надо 6-8 часов». Отвечаю: «Спасибо за честность. Но! мне, чтобы написать некоторые лекции, понадобилось 10 лет».
«Сколько вы получите за проведение этой школы?». Называю цифру. «Я вам заплачу эту сумму целиком, если вы расскажите мне все за один день». Решил подколоть: «А почему, — спрашиваю, — не за два часа?!». Думает... «Ну нет, это же сложная материя. За два часа, наверное [с сомнением], не получится рассказать».
Пётр Щедровицкий | SMD. Страница 5
1246
@shchedrovitskiy
Материалы лекций и выступлений философа и методолога Петра Щедровицкого, а также его книг и публикаций.
-
Пётр Щедровицкий | SMD
-
Пётр Щедровицкий | SMD
-
Пётр Щедровицкий | SMD
[Примечание Валицкого:] Несмотря на приведённые декларации, Вырубов отвергал политическую философию Конта. Он, например, отстаивал суверенитет простых людей, тогда как Конт его отбрасывал как метафизическую догму, и он выступал за децентрализацию власти, цитируя по этому вопросу Прудона. <…> Литтре тоже подверг пересмотру политический аспект контианства, но Вырубов (возможно, под влиянием Герцена) пошёл в этом отношении дальше, хотя в других отношениях он не склонен был к каким-либо новшествам». Портрет Григория Николаевича Вырубова
-
Реклама
-
Пётр Щедровицкий | SMD
Философская позиция Вырубова наиболее отчётливым образом выражена в его статье Le certain et le probable, l'absolu et le relative, опубликованной в первом выпуске журнала La Philosophie Positive. Основополагающее утверждение статьи состоит в том, что научное познание может притязать на абсолютную истину и что противопоставление абсолютного и относительного само по себе относительно. Все, что реально и поддается переводу на язык научных законов, можно назвать абсолютным. Позитивизм отвергает только теологические и метафизические абсолюты, но не абсолют как таковой; если не удаётся обрести ничего абсолютного, значит отсутствует целостный взгляд на мир. Истина не существует вне науки, вне сферы человеческого рассудка; всякая истина возникает как результат опыта, проверенного в процессе столкновения с прежде установленными научными законами. Как абсолютное, так и относительное знание принадлежит сфере умопостигаемого. Абсолютные истины – верифицируемые и необратимые утверждения, тогда как относительные истины лишены определённости, противоречивы и обладают низкой степенью возможного. По мере роста научного знания всё больше и больше относительных истин будут трансформироваться в абсолютные истины. Роль философии, по мнению Вырубова, состоит в том, чтобы делать обобщения на основе фактов, собранных теми или иными науками. В этой аргументации поражает не только полное пренебрежение онтологическими проблемами, интересовавшими классическую философию (это особенно бросается в глаза в нападках на «метафизику» материалистов), но также отвержение теории познания, которую Вырубов отождествляет с психологией. Теорию познания он предлагает заменить методологией отдельных наук; вера в науку, писал он, – «основополагающая аксиома», которая устраняет всякое сомнение. Картезианский метод философского сомнения он считает пустым умствованием и твердо отвергает критику Милля в адрес Конта, в соответствии с которой следует, что Конт ошибался, пренебрегая логикой и психологией. Проблема критерия истины, по Вырубову, не философская проблема: она относится к области естественных наук, которые давным-давно уже установили такой критерий; поэтому философия должна принять научную формулу, в соответствии с которой мерило истины – «повторение данного явления при одних и тех же условиях, выраженных в формулах, известных как закон». Вполне понятно, что Вырубов относился с глубокой враждебностью к любым проявлениям обновленного интереса к Канту. Немецкий философ кажется ему абсолютной противоположностью Конта; ведь основоположник «позитивной философии» занимался реальным миром, тогда как Кант, сосредоточившись на исследовании мыслящего субъекта, отверг возможность познания объективных законов, управляющих действительностью. На взгляд Вырубова, неокантианство – попытка оживить метафизику, тем более опасная, что это философское направление не осознаёт своей собственной «метафизической природы». В противоположность критической философии Канта, позитивизм Вырубова – насквозь догматическая система. Один из главных принципов его позитивизма состоит в том, что всякая подлинная философия должна основываться на «основополагающей аксиоме», которую невозможно подвергнуть критической рефлексии. В некоторых вопросах Вырубов отходит от Конта, возможно, не осознавая этого (например, он не разделял феноменализм своего наставника); тем не менее, он настаивает, что позитивизм Конта – единственный настоящий позитивизм в философии и единственная вполне завершённая философская система современности. <…>. Поэтому ученикам Вырубова оставалось лишь применять его общие указания, особенно в таких дисциплинах, которым их учитель уделял мало внимания. -
Пётр Щедровицкий | SMD
История философии России — 242. Вырубов и ортодоксальный позитивизм Как философия, позитивизм полностью завершён, к нему нечего прибавить и от него нечего отнять. Конт, разумеется, совершил множество ошибок, но лишь как астроном, химик или биолог, а не как философ Г. Н. Вырубов
Позитивизм в лице О. Конта оказал влияние (в той или иной мере) на целый ряд русских мыслителей: на петрашевцев (на которых, впрочем, куда большее влияние оказал Фурье), Белинского (который, тем не менее, считал Конта лишённым понимания человеческого духа), Михайловского (который отвергал контовский социальный эволюционизм как пример крайнего объективизма), Лаврова (который считал, что позитивизм неспособен ответить на поставленные им самим же вопросы), Соловьёва (которого интересовал наиболее «романтические» и «мистические» элементы в учении Конта). К русской философской традиции относятся также и некоторые прямые последователи Конта. И хотя их интеллектуальное влияние на современников в контексте целой эпохи было незначительным, их идеи заслуживают отдельного упоминания и анализа, без чего любая история русской философии будет существенно неполна. Речь идёт об «ортодоксальном» (догматическом) позитивисте Г. Н. Вырубове (1843–1913), критическом позитивисте В. В. Лесевиче (1837–1905), представителях психологического позитивизма К. Д. Кавелине (1818–1885), М. М. Троицком (1835–1899), раннем Н. Я. Гроте (1852–1899), а также о социологах Е. В. де Роберти (1843–1915) и М. М. Ковалевском (1851–1916). Данный очерк посвящен рассмотрению концепции химика, историка науки и философа-позитивиста Григория Вырубова. В этом нам поможет «История русской мысли от Просвещения до марксизма» (1973, русское издание – 2013) Анджея Валицкого (1930–2020). Приводим выдержки из текста: «Вырубов был ещё учеником Александровского лицея в Санкт-Петербурге, когда познакомился с учением Конта благодаря одному из наставников этого учебного заведения – французу по имени Поммиер, ученику Конта и другу Литтре. После изучения медицины и естественных наук в Петербургском университете Вырубов уехал в Париж, где общался с вдовой Конта и кружком его учеников. Он сблизился с Литтре и стал с ним соредактором главного печатного органа французского позитивизма – La Philosophie Positive. В 1903 г., после смерти П. Лаффитта, Вырубов был назначен заведующим кафедрой истории науки в Collège de France. Хотя местом его постоянного проживания была Франция, Вырубов сохранил интерес к России и русской культуре: он имел контакты с Бакуниным, Герценом и Лавровым, а после смерти Герцена осуществил первое полное издание его сочинений. Во время Русско-Турецкой войны 1877-1878 гг. Вырубов поехал на Кавказ в качестве представителя Красного Креста и занимался там организацией полевых госпиталей, за что был награжден орденом Св. Владимира. Однако все его философские и научные произведения были написаны во Франции (он специализировался по химии и кристаллографии). -
Пётр Щедровицкий | SMD
-
Пётр Щедровицкий | SMD
Идеи Достоевского оказали влияние на мыслителей самого разного идеологического толка – консервативных и прогрессивных, религиозных и мирских. Слава Достоевского достигла своего пика в двадцатом столетии. Наряду с Владимиром Соловьёвым (с которым он подружился в конце жизни и на которого оказал значительное влияние) Достоевский ответствен за возобновление интереса к религии (так называемый «религиозный ренессанс») среди многих образованных русских людей в первые годы двадцатого века. Почти все русские философы-идеалисты и все без исключения религиозные мыслители, взгляды которых сложились в начале века и которые продолжали своё творчество после Русской революции за границей, – такие разные, как Бердяев, Булгаков, Франк, Мережковский, Шестов, Лосский и Гесссен, – были на том или ином этапе своей жизни захвачены Достоевским и впитали в своё мировоззрение его идеи. Среди западноевропейских мыслителей больше других проявляли интерес к его творчеству секулярные экзистенциалисты (особенно Сартр и Камю). У Достоевского их привлекало не его «православие», а его диалектика индивидуализма, понимание им проблемы «бунта» и тяжести свободы – словом, те идеи, которые он анализировал через своих «самоутверждающихся» героев. Толстой приобрёл признание и авторитет во всём мире как моралист и религиозный мыслитель. Его дом в Ясной Поляне посещали паломники из всех стран, и сотни писем со всего мира приходили туда от последователей и оппонентов. Его идеи – особенно его пацифистские воззрения – получили огромную популярность. Тем не менее, толстовская философия и религиозная мысль так и не стали влиятельным учением. Сила идей Толстого всецело основана на его собственной харизматической личности; после его смерти его идеи быстро были забыты, за одним важным исключением: в Махатме Ганди Толстой нашёл по крайней мере одного по-настоящему великого продолжателя своего учения». На портретах Л. Н. Толстой и Ф. М. Достоевский
-
Пётр Щедровицкий | SMD
Оба писателя жаждали «гармонии» на земле, но если Достоевский мечтал о том, чтобы Государство превратилось в Церковь, и осуждал рационализм во имя мистических и евангельских идеалов, то Толстой отрицал необходимость какой бы то ни было институционализованной религии и выступал за рационалистическую евангельскую ересь. Метафизический имперсонализм Толстого и последовательное неприятие им индивидуального бессмертия глубоко чужды автору «Братьев Карамазовых»; в той же мере Достоевский враждебен толстовскому эгалитаризму, который он считал уравнительством, уничтожающим индивидуальность и свободу. Как пророк Достоевский ближе к национальному мессианизму Ветхого Завета (мессианизм Шатова). В философии Толстого если и есть какой-то элемент Ветхого Завета, то только потому, что неслыханные по своей смелости и резкости обличения зла этим автором напоминают пафос еврейских пророков. Различия между двумя писателями станут ещё яснее, если проанализировать их с точки зрения тех звеньев, которые соединяют каждого из них с конкретными направлениями русской мысли. Достоевский был романтиком-националистом, продолжателем славянофильской традиции, тогда как Толстой, этот бескомпромиссный критик всякого национализма и даже патриотизма, больше чувствовал себя дома с рационалистическими и просвещенческими типами мышления. В своих общественно-политических взглядах Толстой ближе к народникам и анархистам, хотя он переосмыслил их учение в антиреволюционном и евангельском духе. Эти различия имели свои практические политические последствия: Достоевский, осужденный в молодые годы на тяжелый труд в Сибири, в свои последние годы вращался в реакционных кругах, был в дружеских отношениях с Победоносцевым и мечтал о взятии Константинополя. Толстой, аристократ-землевладелец, отверг свой класс и более тридцати лет обличал моральное зло, заключенное во всех государственных учреждениях, обличал все виды эксплуатации и насилия. Конечно, было бы несправедливым по отношению к Достоевскому отождествлять его с реакционными идеологами 1870-х гг. В действительности многие вожди народничества считали Достоевского (разумеется, ошибочно) своим идеологическим союзником; не случайно Луначарский писал, что Победоносцев и другие его «высокие покровители не могли ему полностью довериться и постоянно ждали от него неприятных сюрпризов». Нервный, беспочвенный интеллектуал, который способен был изобразить нравственный и духовный конфликт братьев Карамазовых с такой исключительной проникновенностью, в действительности был ближе к радикальной интеллигенции своего времени, чем Толстой, пророк вечной истины Евангелия, который был одновременно и аристократом, и крестьянином, и во всём этом – патриархом. Этико-религиозные взгляды Толстого – статическая система завершенных истин, тогда как самое ценное в мышлении Достоевского образует диалектическую сложность. Было бы неверно сводить мировоззрение Достоевского просто к православному утопизму и непосредственно увязывать его с реакционными политическими учениями. Также и сегодня некоторые его идеи обладают поразительной свежестью, тогда как у Толстого мы чувствуем подлинно (не поверхностно) архаичный тип мысли – мышление, по-своему сильное, но вместе с тем и анахроничное, поражающее смелостью своих проницательных упрощений, но раздражающее своей «нигилистической» односторонностью и манихейским дуализмом. -
Пётр Щедровицкий | SMD
История философии России —241. Толстой и Достоевский Одним словом, мы должны склониться, как блудные дети, двести лет не бывшие дома, но воротившиеся, однако же, всё-таки русскими, в чём, впрочем, великая наша заслуга. Но, с другой стороны, преклониться мы должны под одним лишь условием, и это sine qua non: чтоб народ и от нас принял многое из того, что мы принесли с собой. Не можем же мы совсем перед ним уничтожиться, и даже перед какой бы то ни было его правдой; наше пусть остаётся при нас, и мы не отдадим его ни за что на свете, даже, в крайнем случае, и за счастье соединения с народом. В противном случае пусть уж мы оба погибаем врознь Ф. М. Достоевский
Обманутый этот, всё тот же вечно обманутый, глупый рабочий народ, тот самый, который своими мозолистыми руками строил все эти и корабли, и крепости, и арсеналы, и казармы, и пушки, и пароходы, и пристани, и молы, и все эти дворцы, залы и эстрады, и триумфальные арки, и набирал и печатал все эти газеты и книжки, и добыл и привёз всех тех фазанов и ортоланов, и устриц, и вина, которые едят и пьют все эти им же вскормленные, воспитанные и содержимые люди, которые, обманывая его, готовят ему самые страшные бедствия; всё тот же добрый, глупый народ, который, оскаливая свои здоровые белые зубы, зевал, по-детски наивно радуясь на всяких наряженных адмиралов и президентов, на развевающиеся над ними флаги и на фейерверки, гремящую музыку, и который не успеет оглянуться, как уже не будет ни адмиралов, ни президентов, ни флагов, ни музыки, а будет только мокрое пустынное поле, холод, голод, тоска, спереди убивающий неприятель, сзади неотпускающее начальство, кровь, раны, страдания, гниющие трупы и бессмысленная, напрасная смерть. Л. Н. Толстой Исследование становления российской философской культуры не может пройти мимо того вклада в понимание ключевых проблем человека, который внесли Ф. М. Достоевский (1821–1881) и Л. Н. Толстой (1828–1910). В цикле очерков по истории русской философии мы уже останавливались на их идеях и непосредственном влиянии на русскую философию. В данном очерке мы представим краткое сопоставление их взглядов. Для этого обратимся к «Истории русской мысли от Просвещения до марксизма» (1973, русское издание – 2013) Анджея Валицкого (1930–2020). Приводим выдержки из текста: «То, что отличает Достоевского и Толстого от других писателей девятнадцатого века, – это, несомненно, их страстный моралистический накал. «Моралистический», однако, не адекватное обозначение. Некоторые крупнейшие моралисты – например, стоики и скептики – не верили в возможность радикальных изменений и сознательно воздерживались от того, чтобы дать волю моральному негодованию. Достоевский и Толстой, напротив, энергично протестовали против «всякого нарушения гражданского или морального порядка вещей» и призывали к полному религиозному и нравственному возрождению. Их озабоченность предельными возможностями человеческой судьбы имеет все признаки настоящего пророческого пафоса. Однако каждый из этих двух русских писателей был пророком очень по-своему. Достоевский пытался проникнуть в мистический смысл истории посредством понятия Богочеловечества, тогда как Толстой вообще отвергал историю во имя вечных истин христианского Евангелия. На взгляд Достоевского, русская история открывала путь к спасению через Христа; идеал восстановления единства с народом, «возвращения к почве», был его специфической версией примирения с историей, с историческим православием и сохраненной народом национальной традицией. На взгляд же Толстого, истинная жизнь не зависит от времени: истина и простой народ – вне истории, а исторический процесс только порождает зло, и его, этот процесс, нужно разрушить для того, чтобы на земле установилось царство нравственного Абсолюта. -
Пётр Щедровицкий | SMD
Друзья! Рад сообщить своим постоянным читателям, что в 2023 году я начинаю новую серию методологических школ. Начало этой серии школ одновременно является основой работыОткрытого факультета методологического университета. Формат полностью меняется по сравнению с двумя предыдущими сериями, которые я проводил с конца 90-х годов. Во-первых, лекции на школе теперь буду читать только я. Участники школы смогут прослушать цикл из семи 2-х часовых лекций. Во-вторых, я не планирую создавать или инициировать создание проектных групп. Участники школы сами решат нужна им групповая работа или нет, и, если да, то какие группы имеет смысл создавать. В-третьих, школа теперь будет платной. Первая школа состоится в начале октября. Тему школы для старта новой серии я долго подбирал. И наконец, остановился на следующем варианте: shchedrovitskiy.com/school-…hodology
-
Пётр Щедровицкий | SMD
-
Пётр Щедровицкий | SMD
Как показывает это изложение взглядов Леонтьева, он был одним из тех русских мыслителей, которые не боятся доводить свои идеи до их логического конца. В противоположность эпигонам славянофильства, Леонтьева нельзя назвать идеологом «прусского» или какого-либо иного пути к капитализму: он был законченным реакционером, последним бескомпромиссным защитником русского, западноевропейского и даже оттоманского феодализма и самым радикальным представителем романтического консерватизма аристократии в эпоху её заката – настолько радикальным, что в этом своём экстремизме он был одинок». На портрете Константин Николаевич Леонтьев
-
Пётр Щедровицкий | SMD
«Мы впредь, – писал он, – должны смотреть на панславизм как на дело весьма опасное, если не совсем губительное». «Меньшие братья» славяне уже заражены духом уравнительного, эгалитарного либерализма и, в сущности, являются самыми опасными врагами настоящей православно-византийской культуры. Не случайно, по мнению Леонтьева, панславизм имел успех вместе с либеральными идеями, а именно – в период «великих реформ», когда отличия России от Европы эпохи заката Европы затушевывались. Этот аргумент не следует понимать в том смысле, что Леонтьева больше не интересовало завоевание Константинополя; на самом деле то, против чего он выступал самым решительным образом, была идея «освобождения» других славянских народов. Леонтьев чувствовал, что Австрия и Турция ещё долго будут управлять этими народами, поскольку только отсутствие политической независимости вынуждало южных славян культивировать свое культурное своеобразие. По мысли Леонтьева, турецкое и австрийское иго этим народам следует сбросить тогда, когда Россия станет достаточно зрелой для того, чтобы исполнить свою миссию и – после завоевания Константинополя – направлять будущее славянства. <…> В своем видении будущего как катастрофы Леонтьев находил только одно утешение: он убежден, что ненавистные ему либералы никогда не победят; новые властители, которые возникнут из кризиса европейской и русской цивилизации не будут ни «либеральными», ни «мягкотелыми». Если, писал он в 1880 г., дальнейшее подражание больному Западу приведёт Россию к революции, то эта революция в конечном итоге установит «режим с такими суровыми порядками, каких мы ещё не видывали, может быть». Европейские и русские социалисты, говорит Леонтьев в другой своей работе, не поставят памятников либералам… <…> Фактически консервативный романтизм – общий источник, связывающий Леонтьева и славянофилов. Леонтьев и сам признавал эту связь, но вместе с тем он осуждал славянофильство как непоследовательное учение, в котором были неприемлемые для него элементы. Он писал, что «славянофильство казалось мне и тогда уже слишком эгалитарно-либеральным для того, чтобы достаточно отделить нас (русских) от новейшего Запада. Это одно; другая же сторона этого учения, внушавшая мне недоверие и тесно, впрочем, связанное с первой, была какая-то как бы односторонняя моральность. Это учение казалось мне в одно и то же время и не государственным, и не эстетическим. Со стороны государственной меня гораздо больше удовлетворял Катков. Со стороны же исторической и внешнежизненной эстетики я чувствовал себя несравненно ближе к Герцену, чем к настоящим славянофилам». <…> «Русский Ницше» испытывал глубочайшее отвращение ко всякого рода морализирующему евангелическому христианству и ко всем попыткам «гуманизировать религию»; в не меньшей степени отталкивал Леонтьева религиозный сентиментализм и учения о любви, которые не принимают во внимание страх (timor Domini), покорность и авторитет. На его взгляд, «Церковный демократизм» Хомякова и славянофильский идеал «свободного единства» – типичные примеры «розового» христианства, абсолютно чуждого настоящему, «черному» христианству православных монахов на Афоне и в Оптиной пустыни. По Леонтьеву, главная отличительная черта «аскетического и догматического православия» – его «византийский пессимизм», отсутствие у него веры в возможность гармонии и всеобщего братства. В этом отношении, на его взгляд, Шопенгауэр и Гартман ближе к христианству, чем либерально-социалистические пророки всеобщей справедливости и благосостояния. Все великие религии – «пессимистические учения, санкционировавшие страдания, заблуждения и несправедливости на земле». Почти с садистским удовлетворением Леонтьев напоминает неудачу новозаветного обещания всеобщего братства и предсказания, что придёт время, когда любовь ослабнет и установится царство Антихриста. -
Пётр Щедровицкий | SMD
Те же мысли более подробно развиты в главном произведении Леонтьева «Византизм и славянство» (1875). В нём выдвинуто оригинальное истолкование эволюции различных обществ – концепция, предвосхитившая теорию Шпенглера о переходе от «культуры» к «цивилизации». Имеет эта концепция и некоторые общие черты с концепциями Ортеги-и-Гассета и других анти-эгалитарных критиков массовой культуры. Всякое развитие, считает Леонтьев, проходит три основные стадии, которые являются общими не только для биологической эволюции, но также и для эволюции художественных стилей и целых общественных организмов. Исходная стадия – период простоты, когда первичная однородность преобладает как в целом, так и в составляющих целое частях. Переход ко второй стадии характеризуется возрастанием сложности: как целое, так и его части индивидуализируются, но в то же время скрепляются сильнее «деспотизмом внутренней формы»; кульминация второй стадии – «сложное цветение», т.е. максимальная дифференцированность в пределах конкретного индивидуализированного морфологического единства. С этого момента эволюция переходит в распад и, посредством вторичного упрощения, приводит к унифицирующему слиянию составных элементов, а потому и к новой уравнительной простоте. Эта третья стадия – стадия «уравнительного слияния и простоты» – возвещает приближающуюся смерть организма. Особые выводы из этой теории относятся к роли политиков. Леонтьев полагает, что до периода «цветущей сложности» истина – на стороне прогрессистов, которые ведут народ от стадии примитивной простоты к дифференциации и распространению форм. Однако на стадии распада истина – на стороне консерваторов, которые пытаются задержать атомизацию общества. Такова ситуация не только в Европе, но и в России, где «либерально-эгалитарный процесс» пробил себе дорогу после смерти Николая I. Нужно «подморозить» Россию, чтобы спасти её от гниения – зловещий афоризм, придуманный Леонтьевым в оправдание ультрареакционной программы Победоносцева. Леонтьев согласен с Данилевским, что Россия, хотя и уязвима для «чумного дыхания» Европы, не принадлежит к европейскому «типу», но он по-другому представляет себе специфическую природу «русскости». По его мнению, Россия не чисто славянская страна; оригинальность её культуры определяется также и азиатскими её элементами. Славянство «аморфно, стихийно, неорганизованно», тогда как Россия в первую очередь – наследница византийской цивилизации, которую Данилевский не заметил в своей теории «историко-культурных» типов. Поэтому завоевание Константинополя позволит России создать новый культурный тип, который будет не славянским, а неовизантийским. Византизм, воплощённый в православии и самодержавии, – вот «организующее начало» русской истории; «славянства» как такового не существует, поскольку вне Византии славяне не более чем этнографический материал, подверженный разлагающему влиянию, которое исходит от Европы. Если южные славяне сохранили свою оригинальность, подытоживает Леонтьев, то только благодаря Турции, которая «заморозила» их культуру и отделила их от либеральной Европы. <…> Резко отрицательная оценка Леонтьевым славян отчасти объясняется его общим подходом к национализму девятнадцатого века; отдельная статья, которую он посвятил этой теме, прямо озаглавлена: «Национальная политика как орудие всемирной революции». В ней высказана мысль, что нации обладают творческой силой только тогда, когда они представляют какую-либо особую культуру: «голый» или чисто «племенной» национализм – разлагающая сила, которая разрушает и культуру, и государство; это – уравнительный, в конечном счете, космополитический процесс; более того, национализм – маска, прикрывающая либерально-эгалитарные тенденции, специфическая метаморфоза всеобщего процесса распада. <…> -
Пётр Щедровицкий | SMD
История философии России — 240. Константин Леонтьев … как бы ни враждовали эти люди против настоящих охранителей, против форм и приёмов охранения, им не благоприятного, но все существенные стороны охранительных учений им самим понадобятся. Им нужен будет страх, нужна будет дисциплина; им понадобятся предания покорности, привычка к повиновению; народы, удачно (положим) экономическую жизнь свою пересоздавшие, но ничем на земле всё-таки не удовлетворимые, воспылают тогда новым жаром к мистическим учениям и т.п. К. Н. Леонтьев
К. Н. Леонтьев (1831–1891), которого прозвали «русский Ницше», является наиболее яркой и оригинальной фигурой среди философов-реакционеров – фигурой, не вписывающейся в привычные классификации. Последователь Данилевского, не разделявший его панславистских убеждений, Леонтьев разработал учение о трёх стадиях «триединого процесса развития» цивилизации: «первичной простоты», соответствующей моменту рождения, «цветущей сложности», соответствующей периоду жизненного расцвета, и «вторичного смесительного упрощения», соответствующего угасанию и самой смерти цивилизации. Толстой ставил Леонтьева, само имя которого ассоциируется с эстетизмом, реакционной романтикой и отвержением морализма, выше всех русских философов из числа его современников. Другие связывали ожесточённую эстетическую критику «прогрессистов» с леонтьевским смирением перед непостижимостью мира, который он рассматривал как «божественную тайну». Как писал о нём В. В. Зеньковский в «Истории русской философии»: «Само эстетическое вдохновляется у него религиозным сознанием». В особенностях философии истории и общества Леонтьева нам поможет разобраться «История русской мысли от Просвещения до марксизма» (1973, русское издание – 2013) Анджея Валицкого (1930–2020). Приводим выдержки из текста: «Его мировоззрение сложилось за те десять лет (1863–1874), которые он провёл на службе в русском консульстве в различных частях Оттоманской империи, – период, когда он часто посещал грекоправославную монашескую общину на горе Афон. Выйдя в отставку (из-за несогласия с российской политикой в отношении Турции), он работал в России цензором; но через несколько лет снова подал прошение об отставке и поселился в Оптиной пустыни, знаменитой своими старцами. Уже в конце жизни он принял монашеский обет. Презрение к «буржуазному плебейству», отталкивание от «человека с улицы» с его пошлыми идеалами «всемирного процветания» и «разумного счастья среднего класса» – вот эмоциональный источник всего творчества Леонтьева. После его смерти его часто называли «русским Ницше». Чрезвычайно важный аспект этого отвращения Леонтьева к буржуазным ценностям – его эстетизм… <…> Красота являет себя в отчётливости линий, своеобразии, индивидуальности, специфическом цвете; она зависит от дифференцированности и, следовательно, от неравенства. Либеральный гуманизм и индивидуализм, критикующие общественные различия, – это, в сущности, антиэстетическая сила: «Индивидуализм губит индивидуальность людей, областей и наций». И точно так же «сентиментализм» и «эвдемонизм» препятствуют появлению сильных и блестящих личностей, которые формируются благодаря несчастьям и несправедливостям. Победа либерально-эгалитарного идеала всеобщего процветания и всеобщего принятия ценностей среднего класса делает историю бессмысленной. «Стыдно было бы за человечество, если бы этот подлый идеал всеобщей пользы, мелочного труда и позорной прозы восторжествовал бы навеки...». <…> -
Реклама
-
Пётр Щедровицкий | SMD
-
Пётр Щедровицкий | SMD
На портрете - Константин Петрович Победоносцев
-
Пётр Щедровицкий | SMD
Взгляды Победоносцева имеют много точек соприкосновения с романтическим консерватизмом первой половины девятнадцатого века. И это не случайно: представления Победоносцева о праве сложились под влиянием теоретика немецкой «исторической школы» Ф.К. Савиньи, а одним из любимых писателей Победоносцева был романтик-консерватор Томас Карлейль. Однако персонально этот русский почитатель европейского романтизма был далеко не романтик: сухой, педантичный бюрократ, Победоносцев относился ко всякому романтическому энтузиазму и к чрезмерному выражению эмоций с крайним подозрением. Несмотря на в целом дружеские отношения с Иваном Аксаковым и высокую оценку славянофильства, это направление мало повлияло на Победоносцева; гораздо ближе его сердцу был бюрократический консерватизм правления Николая. В противоположность славянофилам, Победоносцев не верил в объединяющую людей «соборность», потому что он не мог примирить это верование со своим глубоким убеждением в том, что слабая и, в сущности, порочная природа человека требует строгой дисциплины, навязываемой извне. Убеждённый в том, что «народное начало» России заключается в нерушимости абсолютизма, Победоносцев неизменно отвергал любые требования о созыве Земельного съезда и превозносил петровские реформы главным образом за то, что они укрепили самодержавие. Его взгляд на крестьянскую общину определялся чисто практическими соображениями: сначала он считал общину консервативным учреждением, которое помогает стабилизировать государство, но в конце 1880-х гг. Победоносцев пришёл к выводу, что интересы абсолютизма требуют отменить общую собственность на землю и создать класс богатых фермеров (в этом он предвосхитил главную идею аграрных реформ Столыпина). Важно и то, что Победоносцев не был противником индустриализации: он считал, что вполне возможно модернизировать экономику России, не производя коренных изменений в структуре общества и в политической системе. Пессимистический взгляд на человеческую природу и глубокое недоверие к сильным эмоциям и стихийным общественным движениям побуждали Победоносцева довольно сдержанно относиться к агрессивному национализму панславистов. Накануне войны с Турцией в 1877 г. он, правда, поддался общему панславистскому настроению, но скоро восстановил трезвую умеренность и вернулся к своей идее пассивной и оборонительной внешней политики. Его американский биограф Р. Ф. Бирнс даже называет Победоносцева типичным изоляционистом. Обер-прокурор Священного Синода не верил во «всеславянскую» миссию России. Правильнее, пожалуй, будет сказать, что у него не было никакой веры в будущее. Православная, самодержавная Россия была для него «отдельным миром»; но этому миру угрожали извне и изнутри, и ему приходилось отчаянно защищаться от катастрофы, которая рано или поздно должна была грянуть».