Взгляды Победоносцева имеют много точек соприкосновения с романтическим консерватизмом первой половины девятнадцатого века. И это не случайно: представления Победоносцева о праве сложились под влиянием теоретика немецкой «исторической школы» Ф.К. Савиньи, а одним из любимых писателей Победоносцева был романтик-консерватор Томас Карлейль. Однако персонально этот русский почитатель европейского романтизма был далеко не романтик: сухой, педантичный бюрократ, Победоносцев относился ко всякому романтическому энтузиазму и к чрезмерному выражению эмоций с крайним подозрением. Несмотря на в целом дружеские отношения с Иваном Аксаковым и высокую оценку славянофильства, это направление мало повлияло на Победоносцева; гораздо ближе его сердцу был бюрократический консерватизм правления Николая. В противоположность славянофилам, Победоносцев не верил в объединяющую людей «соборность», потому что он не мог примирить это верование со своим глубоким убеждением в том, что слабая и, в сущности, порочная природа человека требует строгой дисциплины, навязываемой извне. Убеждённый в том, что «народное начало» России заключается в нерушимости абсолютизма, Победоносцев неизменно отвергал любые требования о созыве Земельного съезда и превозносил петровские реформы главным образом за то, что они укрепили самодержавие. Его взгляд на крестьянскую общину определялся чисто практическими соображениями: сначала он считал общину консервативным учреждением, которое помогает стабилизировать государство, но в конце 1880-х гг. Победоносцев пришёл к выводу, что интересы абсолютизма требуют отменить общую собственность на землю и создать класс богатых фермеров (в этом он предвосхитил главную идею аграрных реформ Столыпина). Важно и то, что Победоносцев не был противником индустриализации: он считал, что вполне возможно модернизировать экономику России, не производя коренных изменений в структуре общества и в политической системе. Пессимистический взгляд на человеческую природу и глубокое недоверие к сильным эмоциям и стихийным общественным движениям побуждали Победоносцева довольно сдержанно относиться к агрессивному национализму панславистов. Накануне войны с Турцией в 1877 г. он, правда, поддался общему панславистскому настроению, но скоро восстановил трезвую умеренность и вернулся к своей идее пассивной и оборонительной внешней политики. Его американский биограф Р. Ф. Бирнс даже называет Победоносцева типичным изоляционистом. Обер-прокурор Священного Синода не верил во «всеславянскую» миссию России. Правильнее, пожалуй, будет сказать, что у него не было никакой веры в будущее. Православная, самодержавная Россия была для него «отдельным миром»; но этому миру угрожали извне и изнутри, и ему приходилось отчаянно защищаться от катастрофы, которая рано или поздно должна была грянуть».