Те же мысли более подробно развиты в главном произведении Леонтьева «Византизм и славянство» (1875). В нём выдвинуто оригинальное истолкование эволюции различных обществ – концепция, предвосхитившая теорию Шпенглера о переходе от «культуры» к «цивилизации». Имеет эта концепция и некоторые общие черты с концепциями Ортеги-и-Гассета и других анти-эгалитарных критиков массовой культуры. Всякое развитие, считает Леонтьев, проходит три основные стадии, которые являются общими не только для биологической эволюции, но также и для эволюции художественных стилей и целых общественных организмов. Исходная стадия – период простоты, когда первичная однородность преобладает как в целом, так и в составляющих целое частях. Переход ко второй стадии характеризуется возрастанием сложности: как целое, так и его части индивидуализируются, но в то же время скрепляются сильнее «деспотизмом внутренней формы»; кульминация второй стадии – «сложное цветение», т.е. максимальная дифференцированность в пределах конкретного индивидуализированного морфологического единства. С этого момента эволюция переходит в распад и, посредством вторичного упрощения, приводит к унифицирующему слиянию составных элементов, а потому и к новой уравнительной простоте. Эта третья стадия – стадия «уравнительного слияния и простоты» – возвещает приближающуюся смерть организма. Особые выводы из этой теории относятся к роли политиков. Леонтьев полагает, что до периода «цветущей сложности» истина – на стороне прогрессистов, которые ведут народ от стадии примитивной простоты к дифференциации и распространению форм. Однако на стадии распада истина – на стороне консерваторов, которые пытаются задержать атомизацию общества. Такова ситуация не только в Европе, но и в России, где «либерально-эгалитарный процесс» пробил себе дорогу после смерти Николая I. Нужно «подморозить» Россию, чтобы спасти её от гниения – зловещий афоризм, придуманный Леонтьевым в оправдание ультрареакционной программы Победоносцева. Леонтьев согласен с Данилевским, что Россия, хотя и уязвима для «чумного дыхания» Европы, не принадлежит к европейскому «типу», но он по-другому представляет себе специфическую природу «русскости». По его мнению, Россия не чисто славянская страна; оригинальность её культуры определяется также и азиатскими её элементами. Славянство «аморфно, стихийно, неорганизованно», тогда как Россия в первую очередь – наследница византийской цивилизации, которую Данилевский не заметил в своей теории «историко-культурных» типов. Поэтому завоевание Константинополя позволит России создать новый культурный тип, который будет не славянским, а неовизантийским. Византизм, воплощённый в православии и самодержавии, – вот «организующее начало» русской истории; «славянства» как такового не существует, поскольку вне Византии славяне не более чем этнографический материал, подверженный разлагающему влиянию, которое исходит от Европы. Если южные славяне сохранили свою оригинальность, подытоживает Леонтьев, то только благодаря Турции, которая «заморозила» их культуру и отделила их от либеральной Европы. <…> Резко отрицательная оценка Леонтьевым славян отчасти объясняется его общим подходом к национализму девятнадцатого века; отдельная статья, которую он посвятил этой теме, прямо озаглавлена: «Национальная политика как орудие всемирной революции». В ней высказана мысль, что нации обладают творческой силой только тогда, когда они представляют какую-либо особую культуру: «голый» или чисто «племенной» национализм – разлагающая сила, которая разрушает и культуру, и государство; это – уравнительный, в конечном счете, космополитический процесс; более того, национализм – маска, прикрывающая либерально-эгалитарные тенденции, специфическая метаморфоза всеобщего процесса распада. <…>