Оба писателя жаждали «гармонии» на земле, но если Достоевский мечтал о том, чтобы Государство превратилось в Церковь, и осуждал рационализм во имя мистических и евангельских идеалов, то Толстой отрицал необходимость какой бы то ни было институционализованной религии и выступал за рационалистическую евангельскую ересь. Метафизический имперсонализм Толстого и последовательное неприятие им индивидуального бессмертия глубоко чужды автору «Братьев Карамазовых»; в той же мере Достоевский враждебен толстовскому эгалитаризму, который он считал уравнительством, уничтожающим индивидуальность и свободу. Как пророк Достоевский ближе к национальному мессианизму Ветхого Завета (мессианизм Шатова). В философии Толстого если и есть какой-то элемент Ветхого Завета, то только потому, что неслыханные по своей смелости и резкости обличения зла этим автором напоминают пафос еврейских пророков. Различия между двумя писателями станут ещё яснее, если проанализировать их с точки зрения тех звеньев, которые соединяют каждого из них с конкретными направлениями русской мысли. Достоевский был романтиком-националистом, продолжателем славянофильской традиции, тогда как Толстой, этот бескомпромиссный критик всякого национализма и даже патриотизма, больше чувствовал себя дома с рационалистическими и просвещенческими типами мышления. В своих общественно-политических взглядах Толстой ближе к народникам и анархистам, хотя он переосмыслил их учение в антиреволюционном и евангельском духе. Эти различия имели свои практические политические последствия: Достоевский, осужденный в молодые годы на тяжелый труд в Сибири, в свои последние годы вращался в реакционных кругах, был в дружеских отношениях с Победоносцевым и мечтал о взятии Константинополя. Толстой, аристократ-землевладелец, отверг свой класс и более тридцати лет обличал моральное зло, заключенное во всех государственных учреждениях, обличал все виды эксплуатации и насилия. Конечно, было бы несправедливым по отношению к Достоевскому отождествлять его с реакционными идеологами 1870-х гг. В действительности многие вожди народничества считали Достоевского (разумеется, ошибочно) своим идеологическим союзником; не случайно Луначарский писал, что Победоносцев и другие его «высокие покровители не могли ему полностью довериться и постоянно ждали от него неприятных сюрпризов». Нервный, беспочвенный интеллектуал, который способен был изобразить нравственный и духовный конфликт братьев Карамазовых с такой исключительной проникновенностью, в действительности был ближе к радикальной интеллигенции своего времени, чем Толстой, пророк вечной истины Евангелия, который был одновременно и аристократом, и крестьянином, и во всём этом – патриархом. Этико-религиозные взгляды Толстого – статическая система завершенных истин, тогда как самое ценное в мышлении Достоевского образует диалектическую сложность. Было бы неверно сводить мировоззрение Достоевского просто к православному утопизму и непосредственно увязывать его с реакционными политическими учениями. Также и сегодня некоторые его идеи обладают поразительной свежестью, тогда как у Толстого мы чувствуем подлинно (не поверхностно) архаичный тип мысли – мышление, по-своему сильное, но вместе с тем и анахроничное, поражающее смелостью своих проницательных упрощений, но раздражающее своей «нигилистической» односторонностью и манихейским дуализмом.