Пётр Щедровицкий | SMD. Страница 44
1246
@shchedrovitskiy
Материалы лекций и выступлений философа и методолога Петра Щедровицкого, а также его книг и публикаций.
-
Пётр Щедровицкий | SMD
Но наибольшего успеха я, к своему удивлению, достиг в Италии благодаря известному издателю Джулио Эйнауди, не побоявшемуся потратить немалые деньги на перевод книги молодого поляка о славянофильстве и ее публикацию в престижной серии «Библиотека исторической культуры». Книга вышла в 1973 году в тщательно выполненном переводе профессора Мишеля Колуччи, с обширным предисловием известного русиста Витторио Страда. Страда был связан с Итальянской коммунистической партией (в то время уже ревизионистской) и симпатизировал диссидентскому движению в России, а мою книгу представил как плод «живой историографической традиции польского марксизма». Это было далеко не точно, но тогда это служило прекрасной рекомендацией. Благодаря этому мое присутствие в итальянской литературе стало заметным; в частности, я получил предложение стать соавтором двух пионерских трудов по истории марксизма — о Плеханове (в сборнике «Storia del Marxismo Contemporaneo», 1973) и о народничестве и первых польских марксистах (в сборнике «Storia del Marxismo», 1979). Затем я написал три главы о русской мысли от славянофилов и западников до Вл. Соловьева для фундаментальной «Storia délia civilta letteraria russa» (т. II, 1997), вышедшей, к сожалению, с огромным опозданием. Так что Италия стала близкой для меня страной, чему способствовало также восторженное итальянофильство И. Берлина. Через два года после итальянского издания появилось английское издание «Консервативной утопии», переведенной (с моей помощью) англичанкой Хильдой Эндрюс-Русецкой. Я считал этот перевод очень хорошим, но Берлин был настолько заинтересован в успехе книги, что счел необходимым внести ряд собственных языковых исправлений. Это было до такой степени необычно, что я даже не смог упомянуть об этом в «Выражениях признательности» («Acknowledgement»). Неудобно же было сообщать, что президент Британской академии (которым был тогда Берлин) тратил время на то, чтобы помочь молодому поляку в качестве редактора. Рецепция книги в Англии была, разумеется, не та, что в Польше. Она — в полном соответствии с моими намерениями — сосредоточивалась на проблеме цивилизационно-культурной принадлежности России, а следовательно, на вопросе о возможности преображения Советской России в духе европейских ценностей. Книга была безошибочно истолкована как довод в пользу того, что такая возможность существует, коль скоро даже славянофилы оказывались по существу (как выразился Флоровский) «звеном в истории русского европеизма», а их критика «Запада» была близка (что я убедительно доказал) к критике буржуазного рационализма, отождествляемого в немецкой культуре с «последним словом» Запада… <…> В 1998 году я узнал о присуждении мне международной (прежде всего итало-швейцарской) премии Эудженио Бальцана за исследования по «культурной и общественной истории славянского мира от Екатерины Великой до русской революции 1917 года». Награда эта очень престижная и щедрая в финансовом плане, но главное — безусловно авторитетная, поскольку присуждается путем голосования в главных научных центрах, занимающихся данной дисциплиной. Ее вручил мне президент Италии в Квиринальском дворце 23 ноября 1998 года, после того как я произнес хорошо принятую аудиторией речь об идейной мотивации, которой я руководствовался в своих исследованиях. А в обосновании присуждения премии я, в частности, прочитал, что среди моих книг особую ценность представляет как раз «Консервативная утопия». <…> -
Пётр Щедровицкий | SMD
Стоит добавить, что этот спор возобновился в посткоммунистической России. У историков русской религиозной философии (назову хотя бы Сергея Хоружего) заметно стремление выводить всю русскую «духовность» из специфически православных источников. Напротив, Борис Миронов, автор превосходной и хорошо принятой на Западе «Социальной истории России», стоит на почве социологического западничества, доказывая, что все развитие России можно объяснить в категориях Тенниса — как переход от модели Gemeinschaft к модели Gesellschaft. Работу над книгой я закончил в начале 1963 года, из печати она вышла в августе 1964 года, но уже в январе я защитил ее в качестве докторской диссертации в ИФиС. Вскоре затем появились три важные книги моих старших коллег — монография Бронислава Бачко о Руссо, обширный труд Колаковского о внеконфессиональном христианстве XVII века, а также краткая, но необычайно содержательная книга Ежи Шацкого о мировоззрении французских контрреволюционеров. Методологически их роднил полный отказ от телеологического, оценочного подхода, т.е. ранжирования мыслителей прошлого по степени их «приближения» к марксистской истине. Такому подходу противопоставлялось воссоздание исторических и социальных смыслов исследуемых идеологических построений, что означало признание необходимости и ценности мировоззренческого плюрализма. <…> Нас назвали — может быть, слишком поспешно — «варшавской школой истории идей». Ее деятельность была воспринята с одобрением, как радикальный разрыв со все еще памятными попытками навязать обществу марксистскую монополию на истину и правоту. <…> … темой моей книги была «консервативная утопия», а это полностью оправдывало социологическую интерпретацию. В отличие от Берлина, мыслителя принципиально светского, я вполне признавал автономность религиозных ценностей и в своих позднейших работах подчеркивал влияние Хомякова на развитие христианской теологии — не только православной, но и католической. Но в первой половине 1960-х годов меня интересовала прежде всего антикапиталистическая направленность русской мысли, что совершенно естественно подтолкнуло меня к детальному исследованию социальной философии разных течений русского народничества. Я интерпретировал ее как предвосхищение идеи некапиталистического пути развития отсталых стран, а в то же время как пример весьма любопытной (хотя и сознательно избирательной) рецепции марксизма. В 1967 году я вместе с И. Берлином вел в элитарном Колледже Всех Душ семинар на эту тему. (Формально семинар вел один Берлин, чтобы «не дразнить русских», не желавших, чтобы поляки выступали на Западе в качестве экспертов по России). Плодом этого семинара стала книга «Споры о капитализме», изданная в Оксфорде в 1969 году и вскоре переведенная на несколько языков, включая японский. (Впоследствии это привело к тому, что я был приглашен в Японию, где имел ряд очень интересных бесед с японскими учеными.) Благодаря участию в различных конференциях и публикациям в англоязычных журналах по славистике мое имя стало известно «россиеведам» и славистам из разных стран. -
Пётр Щедровицкий | SMD
В современной Польше русская философия и общественно-политическая мысль как университетские дисциплины развиваются на удивление хорошо. Курс русской философии, который ведет в Варшавском университете мой младший коллега Януш Добешевский, привлекает рекордное число студентов, живо интересующихся этим предметом. Однако на уровне правительства и т. н. «политического класса» дело обстоит очень плохо, и притом уже давно. Я не считаю себя homo politicus, но мне больно и стыдно из-за примитивной русофобии большинства наших политиков, ошибочно полагающих, что враждебность к великой России — истинная или выставляемая напоказ, — это их пропуск в сферу большой политики как значимых игроков. Мне прекрасно известно, что в этой связи можно говорить об имперских амбициях США или критиковать украинскую политику путинской России. Но я не верю в принцип «Это моя страна, права она или нет». Напротив, я считаю верной обратную формулу: ошибки моей страны должны причинять мне большую боль, чем ошибки других стран. Кроме того, я уверен, что взаимопонимание и согласие между нашими странами очень помогло бы конструктивному сотрудничеству европейских государств для предотвращения катастроф, грозящих не только нам, но и всему человечеству. Память о трудном прошлом еще долго будет у нас разной. Это нормально, хотя иногда горестно. Важно то, чтобы мои соотечественники не погружались в переживание прошлых обид (или побед!), а русские могли бы не чувствовать себя «одинокими в мире», о чем так проникновенно писал когда-то Петр Чаадаев. Верю, что это возможно». -
Реклама
-
Пётр Щедровицкий | SMD
История философии России — 129. Теоретические перспективы «Рассмотрение истории русской мысли XIX века в категориях, выработанных классиками западной исторической социологии, означало также занятие ясной позиции в «споре о России»: подчеркивая принципиальное сходство (несмотря на разницу в хронологии) между идейным развитием России и Европы, я дистанцировался от распространенных в Польше представлений о цивилизационной чуждости России и даже исключительности ее исторического пути. Ведь я утверждал, что даже славянофилы, глашатаи тезиса о будто бы радикальной самобытности России, в сущности, принадлежали к общеевропейскому идейному движению, что их концепции имеют точные соответствия в немецком консервативном романтизме или даже прямо восходят к нему, а стало быть, нет нужды выискивать для них специфически православные, святоотеческие источники. Их отношения с восточной патристикой были, на мой взгляд, отдаленными, опосредованными общеевропейским христианским неоплатонизмом, представленным в Новое время Николаем Кузанским, Якобом Бёме и немецкими, а также польскими романтиками (как, например, Август Цешковский)… » А. Валицкий Скажем несколько слов о теоретической перспективе, общем замысле и методологических основаниях книги А. Валицкого (1930–2020) «В кругу консервативной утопии. Структуры и метаморфозы русского славянофильства» (Варшава, 1964, русскоязычный перевод – 2019). Польский историк философии поясняет, в каком смысле славянофильские концептуальные различия могут рассматриваться как структурно аналогичные таковым у выдающегося немецкого социолога Ф. Тённиса (1855–1936), и показывает «вписанность» спора славянофилов и западников (при всей условности терминологии) в общеевропейский контекст, а также его связь с развитием капиталистической индустриализации. Приводим выдержки из текста: «Книга быстро разрасталась: я решил представить в ней не только классическое славянофильство, но и его многочисленных предшественников и продолжателей, а также сопоставить славянофильскую мысль с немецкой философией, русским левым постгегельянством и ранними философскими обобщениями русской истории с западнических позиций. Особую важность я придавал интерпретации славянофильства в духе социологии знаний Карла Мангейма, а также выявлению глубокой социологической интуиции славянофильских мыслителей, позволившей им предвосхитить ряд существенных положений исторической социологии Фердинанда Тенниса и Макса Вебера. … я попытался показать, что славянофильская антитеза России и Европы вплоть до мельчайших деталей совпадает с противопоставлением Gemeinschaft [общины, общности] и Gesellschaft [общества] у Тенниса и что славянофильская критика западного рационализма может быть объяснена в свете веберовской социологии как реакция на процесс рационализации общественных связей и индивидуального сознания, который и славянофилы, и Вебер считали специфически западным. Я использовал мангеймовские понятия «консервативная мысль» и «консервативная утопия», рассматривая классическое славянофильство в качестве особого, русского варианта общеевропейского консервативного романтизма — стиля мышления, возникшего как ответ на рационалистически-индивидуалистическую философию Просвещения, Великую французскую революцию и индустриальную революцию в Англии. Меня поразило, что исследовательские категории Тенниса и Вебера оказались пригодны для объяснения не только общественной идеологии славянофилов, но также их философских и теологических взглядов. Я объяснял это не в рамках марксистской теории базиса и надстройки, ставящей на первый план классовые интересы, но на почве общих предпосылок исторической социологии — как доказательство того, что существует «отношение соответствия между индивидуальными структурами мышления и воображения с одной стороны и социальными структурами и обусловленными ими типами межчеловеческих отношений — с другой». <…> -
Пётр Щедровицкий | SMD
История философии России — 128. А. Валицкий «В кругу консервативной утопии» «Пробуждению моего интереса к России особенно способствовало то, что я пользовался счастливой возможностью беседовать с Сергеем Гессеном — выдающимся русским философом и теоретиком педагогики. В 1935 году он стал профессором Свободного польского университета и женился на подруге моей матери. Позднее я много писал о нем, поэтому замечу лишь, что в этих беседах передо мной открывалась необычайно притягательная картина русской мысли от Достоевского и Соловьева до философов Серебряного века, многих из которых Гессен знал лично и к которым себя причислял. Кроме того, он знакомил меня со своей интерпретацией марксизма, которая радикально отличалась от версии Энгельса и Ленина и позволяла верить, что и Маркс может пригодиться в деле превращения социальных бедствий в строительный материал обновленного, лучшего мира. Но прежде всего общение с этим мудрым человеком позволило мне понять трагедию России и обрести полный иммунитет против, увы, распространенного соблазна отождествления «русскости» с торжествующим «советизмом»… » А. Валицкий Читать далее: telegra.ph/Istoriy…ii-07-25 -
Пётр Щедровицкий | SMD
Обложка польской версии книги (2-е изд.) А. Валицкого «В кругу консервативной утопии». -
Пётр Щедровицкий | SMD
История философии России — 128. А. Валицкий «В кругу консервативной утопии» «Пробуждению моего интереса к России особенно способствовало то, что я пользовался счастливой возможностью беседовать с Сергеем Гессеном — выдающимся русским философом и теоретиком педагогики. В 1935 году он стал профессором Свободного польского университета и женился на подруге моей матери. Позднее я много писал о нем, поэтому замечу лишь, что в этих беседах передо мной открывалась необычайно притягательная картина русской мысли от Достоевского и Соловьева до философов Серебряного века, многих из которых Гессен знал лично и к которым себя причислял. Кроме того, он знакомил меня со своей интерпретацией марксизма, которая радикально отличалась от версии Энгельса и Ленина и позволяла верить, что и Маркс может пригодиться в деле превращения социальных бедствий в строительный материал обновленного, лучшего мира. Но прежде всего общение с этим мудрым человеком позволило мне понять трагедию России и обрести полный иммунитет против, увы, распространенного соблазна отождествления «русскости» с торжествующим «советизмом»… » А. Валицкий Всего на русском языке к настоящему времени было издано четыре крупные работы Валицкого: «История русской мысли от просвещения до марксизма», «Россия, католичество и польский вопрос», «Философия права русского либерализма» и «В кругу консервативной утопии. Структуры и метаморфозы русского славянофильства». Сегодня и в ближайшие недели мы обратимся к последней из упомянутых здесь работ – фактически к его докторской диссертации 1964 г. о славянофильстве, переведенной на русский язык в 2019 г. Данная работа отличается продуктивным сочетанием подходов истории идей и социальной истории (без какого-либо «вульгарного социологизма»). В предстоящей серии очерков мы опустим изложение и анализ концепций ряда мыслителей (некоторых «предшественников» славянофильства из числа консервативных романтиков и некоторых классиков), разобранных в этой уникальной по охвату и проработке материала книге. Мы сосредоточимся на наиболее чистом выражении «консервативной утопии» в трудах К. С. Аксакова (именно потому, что основная часть эпигонов славянофильства пошла, по словам Валицкого, за Хомяковым), на некоторых аспектах дискуссии западников и славянофилов, помещающих ее в общеевропейский контекст, и на процессах дезинтеграции славянофильства. В конечном итоге, нашей целью было проследить ряд метаморфоз, разрывов, мутаций (но и линий преемственности), связывающих старое славянофильство (как «антикапиталистическую утопию») с более поздним русским консерватизмом (хотя бы на уровне риторики). Для начала, однако, напомним об А. Валицком и скажем несколько слов о его книге. Остановимся подробнее на авторском предисловии к русскому изданию. Приводим выдержки из текста: «Я хотел изучать философию, но это отделение временно закрыли из-за отсутствия марксистско-ленинских кадров, так что я подал заявление на отделение полонистики. Мне, разумеется, отказали, но предложили поступить на спешно созданное отделение русской филологии, куда записалось лишь несколько человек. Я охотно согласился, тем более что русский язык преподавал Гессен, которому уже не было места среди философов. Это решение, принятое, в сущности, не мной, оказалось (как я вижу сегодня) наилучшим: оно естественным образом связывало мое увлечение философией со все более глубоким интересом к России. -
Пётр Щедровицкий | SMD
Год учения в Лодзи оставил во мне хорошие воспоминания, но потом начались передряги. После смерти Гессена (в июне 1950 года) я перевелся в Варшавский университет, где отделение русистики было уже многочисленным и (о чем я даже не подозревал) считалось правомочным представительством советского посольства, директивы которого ревностно проводили в жизнь две партийные активистки со стажем работы в Советском Союзе. Я был для них чужаком не только как сын справедливо осужденного «врага народа», но прежде всего как студент, который читает не то, что следует, говорит то, что думает, мало того — позволяет себе высмеивать обязательную программу и пропускает мимо ушей срежиссированную критику «коллектива товарищей». Очень скоро я подвергся крайне жесткой «проработке» на т. н. «производственных совещаниях» и в «индивидуальных беседах», где приходилось выслушивать угрозы. Временами я был близок к отчаянию, но спасало меня, во-первых, ироническое отношение к гротескным эксцессам тогдашней «борьбы с космополитизмом» в СССР и, что более важно, все более глубокое изучение шедевров дореволюционной русской литературы, в частности великой русской поэзии, включая ту, что именовалась «декадентской». Стихи Ахматовой, Мандельштама, Пастернака я усердно переписывал и запоминал наизусть. Мне казалось, что эти поэты спасают мою душу. <…> Не меньшую роль играло мое убеждение, что подлинным и трудным изменениям к лучшему должна предшествовать подготовка к нему в виде широко понимаемой общественной культуры и что именно в этом главная задача гуманитарной интеллигенции. Это убеждение окрепло после моей первой поездки за рубеж — месячной научной командировки в Россию в ноябре 1956 года. Для меня она оказалась огромным событием: я встретил замечательных людей, сочувствовавших свободолюбивым настроениям поляков и испытывавших стыд за свою страну из-за интервенции в Венгрии. Среди них были знатоки польской литературы, такие как очаровательная Вивиана Витт, отец которой хорошо помнил Леона [Льва] Петражицкого и Тадеуша [Фаддея] Зелинского, а также первоклассный мицкевичевед Семен Ланда, от которого я услышал трогательные слова: «Андрей, поверь, так много на Руси честных сил, только нет им исхода! Исхода нету!». <…>… уже первая поездка в Москву и Ленинград утвердила меня в убеждении, что в России существует сильнейшая потребность в свободе, что распространенные в Польше антирусские стереотипы далеки от истины, хотя советская система действительно поработила людей несравненно сильнее, чем даже в самые худшие годы у нас. А значит, привилегированное положение в «восточном блоке», завоеванное в 1956 году, накладывает на нас моральное обязательство помогать русским вновь обрести свободу и утраченную идентичность. Увы, вернувшись в Варшаву, я быстро заметил, что влиятельная часть интеллигенции пользуется свободой не так, как я бы того желал. Меня раздражал литературный снобизм, ориентированный исключительно на Париж, удивление при известии, что я по-прежнему хочу изучать русскую культуру, недоуменное пожимание плеч при упоминании о марксизме, наконец, безразличие перед лицом возрождения ксенофобских, антирусских и антисемитских стереотипов мышления — наследия польского мракобесия. Но я также видел людей, увлеченных духовной силой молодой России, пробуждающейся к жизни, и оптимистически полагал, что их влияние на нашу интеллигенцию будет расти. А для себя самого я сформулировал программу исследований, записанную в моем дневнике 27 августа 1957 года. Оно исходила из предпосылки, что на данный момент ситуацию в Польше определяют три главных фактора. 1. Россия — страна, с которой нас связала история, и мы должны понимать ее верно, без каких-либо предубеждений. 2. Наше собственное культурное наследие, которое мы должны хорошо знать, чтобы использовать его мудро, т. е. с глубоким пониманием, но критически. -
Пётр Щедровицкий | SMD
3. Марксизм, причем в трех различных значениях: как легитимация навязанной нам системы, которую мы должны знать лучше, чем ее мнимые адепты; критический марксизм как метод исследования и оружие в борьбе с догматизмом всякого рода; наконец, марксизм как самая могущественная мифотворческая сила современности, которая может использоваться для порабощения людей, но также (в других обстоятельствах) содействовать борьбе за социальную эмансипацию и обретению обществом власти над своей судьбой. Эта программа, конечно, была слишком амбициозна, но я вправе сказать, что старался не отступать от нее всю свою жизнь. А в ноябре 1998 года, получая от президента Италии престижную премию Эудженио Бальцана, я не замедлил напомнить, что всем, чего мне удалось достичь, я обязан глубокому переживанию трагедии России и попытке ее осмысления, а также польской «оттепели». Вернувшись в Варшаву, я отказался от преподавания на факультете социологии и полностью сосредоточился на научной работе в Институте философии и социологии. Я писал эту книгу и активно участвовал в семинаре Бронислава Бачко. В соответствии с моей (изложенной выше) исследовательской программой 1957 года, я также планировал заняться польскими мыслителями. И. Берлину я сообщил, что собираюсь писать работу о взаимоотношениях между русским славянофильством и мессианством Мицкевича. Любопытно, что Берлин в изящном десятистраничном письме от 13 марта 1963 года выразил некоторую обеспокоенность этим намерением и призывал меня: «Прошу Вас, не оставляйте русских мыслителей! <...> На Вас лежит обязанность ознакомить с ними научный мир за пределами Польши». Итак, у меня было достаточно причин полагать (возможно, ошибочно), что мой исследовательский план периода «оттепели» — не только мой личный выбор, но прежде всего серьезное обязательство». -
Пётр Щедровицкий | SMD
-
Пётр Щедровицкий | SMD
Книжный магазин А.С.Суворина «Новое время» 1900 – 1901, Россия, Санкт-Петербург 
-
Пётр Щедровицкий | SMD
Философия России. Как я уже писал, за 10 лет удалось сделать 51 конспект, посвящённый творчеству отечественных философов XIX и XX века общим объемом около 5000 страниц. Однако, гораздо более широкий круг авторов пока остался за пределами систематического и вдумчивого «чтения». По мере публикации в течение последнего года готовых «сборных» конспектов, я решил составить предварительный список будущей работы понимания. Вот что получилось: «Первое» поколение отечественных философов XIX века, родившихся до 1830 года: Д. М. Велланский (род. 1774), П.Я.Чаадаев (род.1796), В.Н. Карпов (род. 1798), О.М. Новицкий (род. 1806), Архиепископ Феофан-П.С.Авсенев (род. 1810), А.С.Герцен (род. 1812), С.С. Гогоцкий (род. 1813), К.Д. Кавелин (род. 1818), К.Д. Ушинский (род. 1823), В.Д.Кудрявцев-Платонов (род. 1828), Н.Ф. Фёдоров (род. 1829), И.М. Сеченов (род. 1829), Ф.М.Достоевский (1821) и Л.Н.Толстой (род. 1828). «Второе» поколение отечественных философов XIX века, родившихся между 1830-и и 1860-и годами: К. Н. Леонтьев (род. 1831), В. И. Герье (род. 1837), М.И. Владиславлев (род. 1840), Н.Г. Дебольский (род. 1842), М.И. Каринский (род. 1842), И. А. Бодуэн де Куртенэ (род. 1845), П. Е. Астафьев (род. 1846), Н. И. Кареев (род. 1850), М. М. Ковалевский (род. 1851), В. С. Соловьев (род. 1853), Э. Л. Радлов (род. 1854), Г. В. Плеханов (род. 1855), К. Э. Циолковский (род. 1857). «Третье поколение» отечественных философов, родившихся с 1860 по 1889 год: В.И. Несмелов (род. 1863); Л.М. Шестов (род. 1866); К.Ф. Жаков (род. 1866); В.Н.Ивановский (род. 1867); П. Б. Струве (род. 1870); С.И. Поварнин (род. 1870); И. И. Лапшин (род. 1870); С.И. Аскольдов (род. 1871); А. А. Богданов (род. 1873); Я.И. Линцбах (род. 1874); Е.В. Спекторский (род. 1875); Г. Г. Шпет (род. 1879); Н. Н. Алексеев (род. 1879); А.В. Вейдеман (род. 1879); А.П. Тумаркина (род. 1882); В.С. Шилкарский (род. 1884); Ф.А. Степун (род. 1884); В.Э. Сеземан (род. 1884); С. И. Гессен (род. 1887); П.А. Сорокин (род. 1889); С.Л. Рубинштейн (род. 1889); Н. Н. Бубнов (род. 1880); А.М. Йоффе (Деборин - род. 1881); А.О. Маковельский (род. 1884); М.Н. Ершов (род. 1886); Н.С. Арсеньев (род. 1888). «Четвёртое поколение» отечественных философов, родившихся с 1890 по 1919 год: Н. С. Трубецкой (1890–1938); А. З. Штейнберг (1891-1975]; П.П. Сувчинский (1892–1985); Л. А. Зандер (1893-1964); Н.А. Реймерс (1894-1964); Д. И. Чижевский (1894–1977); В. Ф. Асмус (1894-1975); Г. Д. Гурвич (1894-1965); П. Н. Савицкий (1895–1968); М. М. Бахтин (1895-1975); А. И. Шпаковский (1895—1988); Л. С. Выготский (1896-1934); Н. А. Бернштейн (1896-1966); С. А. Яновская (1896-1966); Я. Гордин (1896-1947); А. Л. Чижевский (1897 – 1964); А. С. Звоницкая (1897–1942); К. Р. Мегрелидзе (1900–1944); М. А. Лифшиц (1905-1983); А. З. Розенбаум — Айн Рэнд (1905-1982); И. Берлин (1909-1997); Л. Н. Гумилев (1912–1992); Т. И. Ойзерман (1914-2017); В. С. Библер (1918-2000). Конспекты работ представителей «пятого» поколения нужно делать полностью. Буду благодарен за предложения по дополнению этого списка. Во всех случаях это ещё не менее 100 конспектов. Плюс ряд ранних конспектов я бы сегодня существенно переработал и дополнил. Короче, есть чем заняться следующие 20 лет. -
Пётр Щедровицкий | SMD
Философия России. Пятое “поколение” Как вы помните, для целей систематизации я «разделил» отечественных философов на пять (шесть) «поколений» по годам рождения: тех, кто родился, соответственно с 1800 по 1829 (первое), 1830-1859 (второе), 1860-1889 (третье), 1890-1919 (четвёртое). Всего мной в настоящий момент опубликован 51 «сборный» конспект, посвящённый творчеству философов России, принадлежащих этим четырём поколениям. Конспекты содержат в себе избранные фрагменты из работ этих мыслителей, а также текстов написанных в разные годы исследователями их творческого наследия — общим объемом около 5 тысяч страниц. Из представителей пятого поколения — родившихся между 1920 и 1949 годами — я фактически сделал пока лишь один обзор (не конспект!). Этот обзор посвящен творчеству моего отца — Георгия Петровича Щедровицкого. -
Пётр Щедровицкий | SMD
Философия России. В план работ о “четвертом поколении” Вчера я завершил публикацию подготовленных за последние годы «сборных» конспектов представителей «четвёртого» поколения философов России ХХ века: тех, кто родился в период с 1890 по 1919 год. К сожалению за рамками нашего рассмотрения остались многие представители этого поколения. Среди них стоит назвать: Николая Сергеевича Трубецкого (1890–1938); Аарона Захаровича Штейнберга (1891-1975]; Петра Петровича Сувчинского (1892–1985); Льва Александровича Зандера (1893-1964); Николая Александровича Реймерса (1894-1964); Дмитрия Ивановича Чижевского (1894–1977); Валентина Фердинандович Асмуса (1894-1975); Георгия Давыдовича Гурвича (1894-1965); Петра Николаевича Савицкого (1895–1968); Михаила Михайловича Бахтина (1895-1975); Анатолия Игнатьевич Шпаковского (1895—1988); Льва Семеновича Выготского (1896-1934); Николая Александровича Бернштейна (1896-1966); Софью Александровну Яновскую (1896-1966); Якова (Джейкоба) Гордина (1896-1947); Александра Леонидовича Чижевского (1897 – 1964); Агнессу Соломоновну Звоницкую (1897–1942); Константина Романовича Мегрелидзе (1900–1944); Михаила Александровича Лифшица (1905-1983); Алису Зиновьевну Розенбаум (1905-1982); Исайю Берлина (1909-1997); Льва Николаевича Гумилева (1912–1992); Теодора Ильича Ойзермана (1914-2017); Владимира Соломоновича Библера (1918-2000). -
Пётр Щедровицкий | SMD
Философия России. Конспект 51 Заключительный конспект, подготовленный мной в рамках проекта «Философия России ХХ века», посвящен творчеству Александра Владимировича Кожевникова, более известного во Франции, где он прожил большую часть жизни, под фамилией Кожев (1902-1968). Содержание его размышлений было так же «погранично», как и его жизнь. Его пытались расстрелять и большевики, и немецкие оккупанты. Размышляя над судьбами Европы и Мира, он, в определённом смысле, «довёл до предела» ту историософскую линию, которая была характерна для многих отечественных мыслителей XIX и XX века. «Человек, — пишет Кожев, — есть действие, посредством которого он удовлетворяет свое желание желания, и поэтому как человеческое существо он существует лишь в той мере, в какой он признан: признание одного человека другим составляет самое его бытие (как говорил Гегель: „Der Mensch ist Anerkennen“)... Ибо человеческое существование есть акт признания и признанное бытие…. Для человеческого бытия всегда требуется по меньшей мере двое, и человек может действительно существовать лишь в отношении признания и через него. Действительно или истинно человек существует лишь как признанный другим, и только в признании и через него со стороны другого он существует сам в — себе и для — себя, зная и признавая самого себя…». «….Чтобы реализовать себя как человеческое существо, человек должен рисковать своей жизнью ради признания. Именно риск собственной жизнью (Wagen des Lebens) есть истинное рождение человека — если он осуществляется ради желания признания….Гегель говорит нам, что политический человек действует по мере желания «признания», и он не может быть совершенно «удовлетворен» без полного исполнения этого желания. Но такое желание, по определению, беспредельно: человек желает быть действительно «признан» всеми теми, кого он считает способными, а потому и достойными «признавать». Эту «беспредельность» мы видим в актах и ситуациях Борьбы. «…Пока граждане иностранного государства воодушевляемые «духом независимости», успешно сопротивляются главе данного государства, он по необходимости признает их человеческую ценность. Следовательно, он будет стремиться распространить на них свой авторитет. Если же они ему не сопротивляются, то они уже признали его авторитет, подобно тому как Раб признает авторитет Господина. В конечном счете глава государства может быть полностью «удовлетворен» только вместе с включением в его государство всего человечества. Но и в рамках самого государства он должен максимально распространять свой авторитет, сокращая до минимума число тех, кто способен только на рабское подчинение.…». И далее: «Если антропогенное желание одинаково у обоих, то борьба за признание может привести лишь к смерти — или обоих противников, или одного из них. Тогда нет и признания, а тем самым нет и реально существующего человека. Чтобы он мог осуществиться, борьба должна была закончиться односторонним признанием — победителя побежденным. Но это возможно лишь в том случае, если антропогенное желание не одинаково у обоих противников. У будущего победителя оно должно быть сильнее, у будущего побежденного — слабее. Чтобы уступить, отказываясь от борьбы, побежденный должен был испытать страх. Желание признания у него должно было покориться инстинктивному желанию самосохранения. -
Реклама
-
Пётр Щедровицкий | SMD
Именно поэтому, по мнению Кожева, реальная оппозиция между человеком и животным в человеке есть основание для понятия «субъекта права» вообще и, в частности, понятия «моральной личности». «К этой оппозиции (проистекающей из антропогенного желания) должна восходить, в конечном счете, любая «реалистическая» теория «моральной личности». С полным текстом конспекта можно познакомиться здесь: Кожев Александр Владимирович (https://shchedrovitskiy.com/aleksandr-kozhev/ -
Пётр Щедровицкий | SMD
Человек в нем оказался слабее того животного, которое является его субстратом; его человечность осталась потенциальной, не актуализировалась, не достигла уровня реальности, поскольку на этом уровне определяющей осталась животная жизнь. Победитель, напротив, сумел подчинить свой животный инстинкт самосохранения своему желанию признания…. Именно это выявляется — точнее, осуществляется — односторонним признанием. Побежденный признает человеческую реальность (или ценность, достоинство) победителя, каковая действительно существует; победитель не признает человеческой реальности (или ценности, достоинства) побежденного, и таковая действительно не существует. Сказать, что человеческая реальность признается или нет в зависимости от того, существует она или нет, равнозначно утверждению, согласно которому эта реальность существует (или нет) в зависимости от того, признана она или не признана». «Но в действительности [в подобной ситуации]… Господин не признан. Он «признан» Рабом, но Раб — это животное, поскольку он отказался от антропогенного риска, избрал для себя животную жизнь. «Признание» со стороны Раба не актуализировало человечности Господина. Ведь он ничуть не удовлетворен тем, что он признан Рабом, которого он и не считает человеком в собственном смысле слова…. Так что ситуация у него безвыходная…. Он не осуществил себя как человеческое существо. Это означает, что Господином можно лишь умереть (в борьбе за признание), но нельзя жить в господстве….». В силу этой безысходности отношений Господина и Раба, человек [может] полностью актуализироваться «только в синтезе Гражданина, который является и Господином (насколько он признан другими) и Рабом (насколько он признает их сам)». Таким образом, с одной стороны, «отрицание Природы реализуется и проявляется в его [человека] способности и как его способность смертельного риска Господина в Борьбе». Но мы не должны упускать из вида, что «эта реальность [также] действительно осуществляется и проявляется в Труде Раба (и Гражданина). Вот почему мы можем сказать, что Человек существует настолько, насколько он трудится, а Труд есть и сущность, и существование человека. С помощью Труда человек замещает враждебный ему и отрицаемый им природный мир техническим или культурным (историческим) миром, в котором он может жить как человек». « Антропогенные желание и действие… с необходимостью создают поле человеческого существования или исторический мир (в пределах природного мира) — область экономики, имеющую в своем основании Труд... Эта сфера экономики является специфически человеческой (или исторической), ибо она есть действительное отрицание чисто животного существования…. Поэтому экономическая область не менее объективна и действительна, чем мир природы. Но если этот мир мы называем «реальным», то область экономики следовало бы называть «идеальной», чтобы показать, что одно есть отрицание другого. Если же мы называем «реальным» и то, и другое, то нам нужно проводить различие между «естественной или материальной реальностью» природы и «исторической или идеальной реальностью» экономики, как и всего человеческого мира вообще». Таким образом, человек «создается» [и] как Воин (Господин) и как Труженик (Раб). Но в полноте своей действительности (как Гражданин) он не является ни тем, ни другим, будучи ими обоими одновременно… человек реален ровно настолько, насколько он является Гражданином: Господин и Раб являются лишь логическими „принципами“, не существующими в чистом виде. Гражданин есть синтез господства и рабства, а этот синтез есть переход потенции в акт, т. е. эволюция. Эта эволюция есть не что иное, как история человечества, ведущая к совершенной нейтрализации, к окончательному равновесию господства и рабства, проходя через промежуточные стадии с преобладанием то одного, то другого составляющего ее элемента. В зависимости от того, какой элемент преобладает, можно говорить об (относительном) аристократическом господстве и (относительном) буржуазном рабстве». -
Пётр Щедровицкий | SMD
Философия России. Конспект 50 «Герой» моего сегодняшнего поста — Роман Осипович Якобсон (1896-1982). С учетом масштаба влияния этого мыслителя на различные области гуманитарных исследований — предлагаемый конспект, безусловно, требует доработки. Но все же позволю себе привести одну цитату. «На всех уровнях и во всех аспектах языка, — пишет Якобсон, — отношения взаимодействия между двумя гранями знака, signans и signatum, остаются неизменными, хотя очевидно, что свойства signatum и структура signans изменяются в зависимости от статуса языкового явления. Привилегированная роль правого уха (а, точнее говоря, левого полушария мозга), предназначенного исключительно для восприятия языковых звуков, является основным проявлением их семиотической ценности, а все фонологические компоненты (независимо от того, являются ли они дифференциальными признаками, или демаркационными, стилистическими, или даже полностью избыточными элементами) функционируют в качестве имманентных знаков, каждый наделенный своим собственным signatum. Любой более высокий уровень вызывает появление новых особенностей значения: они основательно изменяются по мере восхождения по «шкале», ведущей от фонемы к морфеме, от морфем к словам (включая всю их грамматическую и лексическую иерархию), затем проходят через разные уровни синтаксических структур вплоть до предложения, далее — от группы предложений к высказываниям, и в конечном итоге оформляются в последовательность высказываний, т.е. в диалог. Каждый из этих последовательных этапов отличается собственными ярко выраженными специфическими качествами, а также присущей этому уровню степенью подчиненности правилам кода и требованиям контекста. В то же время, каждая часть задействована, по возможности, в осуществлении целостного значения. Вопрос о значении морфемы, слова, предложения или отдельного высказывания одинаково важен для всех этих единиц. Относительная сложность таких знаков как синтаксический период, монолог или диалог, не влияет на тот факт, что в пределах любого языкового явления все компоненты являются знаками. Дифференциальные признаки, цельный дискурс, или лингвистические сущности, несмотря на структурные отличия их функций и поля деятельности, все подчинены одной общей науке о знаках. Сравнительное изучение естественного и формализованного языков, и в первую очередь языков логики и математики, тоже относится к семиотике. Здесь анализ различных отношений между кодом и контекстом уже открыл широкие перспективы. Кроме того, сопоставление языка с «второстепенными формообразующими структурами» и отчасти с мифологией дает богатые результаты и призывает отважные умы предпринять аналогичного рода исследования, охватывающие всю семиотику культуры. Что касается дальнейших семиотических исследований вопросов языка, тут придется быть начеку, чтобы не допустить опрометчивого отнесения специфических качеств языка к другим семиотическим системам. Не следует также упорно отказывать семиотике в праве изучать знаковые системы, которые имеют мало сходств с языком, и предаваясь остракизму, обнаруживать в самом языке предположительно «не-семиотические» уровни...». С полным текстом конспекта можно познакомиться здесь: Якобсон Роман Осипович shchedrovitskiy.com/jakobso…sipovich