Стоит добавить, что этот спор возобновился в посткоммунистической России. У историков русской религиозной философии (назову хотя бы Сергея Хоружего) заметно стремление выводить всю русскую «духовность» из специфически православных источников. Напротив, Борис Миронов, автор превосходной и хорошо принятой на Западе «Социальной истории России», стоит на почве социологического западничества, доказывая, что все развитие России можно объяснить в категориях Тенниса — как переход от модели Gemeinschaft к модели Gesellschaft. Работу над книгой я закончил в начале 1963 года, из печати она вышла в августе 1964 года, но уже в январе я защитил ее в качестве докторской диссертации в ИФиС. Вскоре затем появились три важные книги моих старших коллег — монография Бронислава Бачко о Руссо, обширный труд Колаковского о внеконфессиональном христианстве XVII века, а также краткая, но необычайно содержательная книга Ежи Шацкого о мировоззрении французских контрреволюционеров. Методологически их роднил полный отказ от телеологического, оценочного подхода, т.е. ранжирования мыслителей прошлого по степени их «приближения» к марксистской истине. Такому подходу противопоставлялось воссоздание исторических и социальных смыслов исследуемых идеологических построений, что означало признание необходимости и ценности мировоззренческого плюрализма. <…> Нас назвали — может быть, слишком поспешно — «варшавской школой истории идей». Ее деятельность была воспринята с одобрением, как радикальный разрыв со все еще памятными попытками навязать обществу марксистскую монополию на истину и правоту. <…> … темой моей книги была «консервативная утопия», а это полностью оправдывало социологическую интерпретацию. В отличие от Берлина, мыслителя принципиально светского, я вполне признавал автономность религиозных ценностей и в своих позднейших работах подчеркивал влияние Хомякова на развитие христианской теологии — не только православной, но и католической. Но в первой половине 1960-х годов меня интересовала прежде всего антикапиталистическая направленность русской мысли, что совершенно естественно подтолкнуло меня к детальному исследованию социальной философии разных течений русского народничества. Я интерпретировал ее как предвосхищение идеи некапиталистического пути развития отсталых стран, а в то же время как пример весьма любопытной (хотя и сознательно избирательной) рецепции марксизма. В 1967 году я вместе с И. Берлином вел в элитарном Колледже Всех Душ семинар на эту тему. (Формально семинар вел один Берлин, чтобы «не дразнить русских», не желавших, чтобы поляки выступали на Западе в качестве экспертов по России). Плодом этого семинара стала книга «Споры о капитализме», изданная в Оксфорде в 1969 году и вскоре переведенная на несколько языков, включая японский. (Впоследствии это привело к тому, что я был приглашен в Японию, где имел ряд очень интересных бесед с японскими учеными.) Благодаря участию в различных конференциях и публикациям в англоязычных журналах по славистике мое имя стало известно «россиеведам» и славистам из разных стран.