Год учения в Лодзи оставил во мне хорошие воспоминания, но потом начались передряги. После смерти Гессена (в июне 1950 года) я перевелся в Варшавский университет, где отделение русистики было уже многочисленным и (о чем я даже не подозревал) считалось правомочным представительством советского посольства, директивы которого ревностно проводили в жизнь две партийные активистки со стажем работы в Советском Союзе. Я был для них чужаком не только как сын справедливо осужденного «врага народа», но прежде всего как студент, который читает не то, что следует, говорит то, что думает, мало того — позволяет себе высмеивать обязательную программу и пропускает мимо ушей срежиссированную критику «коллектива товарищей». Очень скоро я подвергся крайне жесткой «проработке» на т. н. «производственных совещаниях» и в «индивидуальных беседах», где приходилось выслушивать угрозы. Временами я был близок к отчаянию, но спасало меня, во-первых, ироническое отношение к гротескным эксцессам тогдашней «борьбы с космополитизмом» в СССР и, что более важно, все более глубокое изучение шедевров дореволюционной русской литературы, в частности великой русской поэзии, включая ту, что именовалась «декадентской». Стихи Ахматовой, Мандельштама, Пастернака я усердно переписывал и запоминал наизусть. Мне казалось, что эти поэты спасают мою душу. <…> Не меньшую роль играло мое убеждение, что подлинным и трудным изменениям к лучшему должна предшествовать подготовка к нему в виде широко понимаемой общественной культуры и что именно в этом главная задача гуманитарной интеллигенции. Это убеждение окрепло после моей первой поездки за рубеж — месячной научной командировки в Россию в ноябре 1956 года. Для меня она оказалась огромным событием: я встретил замечательных людей, сочувствовавших свободолюбивым настроениям поляков и испытывавших стыд за свою страну из-за интервенции в Венгрии. Среди них были знатоки польской литературы, такие как очаровательная Вивиана Витт, отец которой хорошо помнил Леона [Льва] Петражицкого и Тадеуша [Фаддея] Зелинского, а также первоклассный мицкевичевед Семен Ланда, от которого я услышал трогательные слова: «Андрей, поверь, так много на Руси честных сил, только нет им исхода! Исхода нету!». <…>… уже первая поездка в Москву и Ленинград утвердила меня в убеждении, что в России существует сильнейшая потребность в свободе, что распространенные в Польше антирусские стереотипы далеки от истины, хотя советская система действительно поработила людей несравненно сильнее, чем даже в самые худшие годы у нас. А значит, привилегированное положение в «восточном блоке», завоеванное в 1956 году, накладывает на нас моральное обязательство помогать русским вновь обрести свободу и утраченную идентичность. Увы, вернувшись в Варшаву, я быстро заметил, что влиятельная часть интеллигенции пользуется свободой не так, как я бы того желал. Меня раздражал литературный снобизм, ориентированный исключительно на Париж, удивление при известии, что я по-прежнему хочу изучать русскую культуру, недоуменное пожимание плеч при упоминании о марксизме, наконец, безразличие перед лицом возрождения ксенофобских, антирусских и антисемитских стереотипов мышления — наследия польского мракобесия. Но я также видел людей, увлеченных духовной силой молодой России, пробуждающейся к жизни, и оптимистически полагал, что их влияние на нашу интеллигенцию будет расти. А для себя самого я сформулировал программу исследований, записанную в моем дневнике 27 августа 1957 года. Оно исходила из предпосылки, что на данный момент ситуацию в Польше определяют три главных фактора. 1. Россия — страна, с которой нас связала история, и мы должны понимать ее верно, без каких-либо предубеждений. 2. Наше собственное культурное наследие, которое мы должны хорошо знать, чтобы использовать его мудро, т. е. с глубоким пониманием, но критически.