3. Марксизм, причем в трех различных значениях: как легитимация навязанной нам системы, которую мы должны знать лучше, чем ее мнимые адепты; критический марксизм как метод исследования и оружие в борьбе с догматизмом всякого рода; наконец, марксизм как самая могущественная мифотворческая сила современности, которая может использоваться для порабощения людей, но также (в других обстоятельствах) содействовать борьбе за социальную эмансипацию и обретению обществом власти над своей судьбой. Эта программа, конечно, была слишком амбициозна, но я вправе сказать, что старался не отступать от нее всю свою жизнь. А в ноябре 1998 года, получая от президента Италии престижную премию Эудженио Бальцана, я не замедлил напомнить, что всем, чего мне удалось достичь, я обязан глубокому переживанию трагедии России и попытке ее осмысления, а также польской «оттепели». Вернувшись в Варшаву, я отказался от преподавания на факультете социологии и полностью сосредоточился на научной работе в Институте философии и социологии. Я писал эту книгу и активно участвовал в семинаре Бронислава Бачко. В соответствии с моей (изложенной выше) исследовательской программой 1957 года, я также планировал заняться польскими мыслителями. И. Берлину я сообщил, что собираюсь писать работу о взаимоотношениях между русским славянофильством и мессианством Мицкевича. Любопытно, что Берлин в изящном десятистраничном письме от 13 марта 1963 года выразил некоторую обеспокоенность этим намерением и призывал меня: «Прошу Вас, не оставляйте русских мыслителей! <...> На Вас лежит обязанность ознакомить с ними научный мир за пределами Польши». Итак, у меня было достаточно причин полагать (возможно, ошибочно), что мой исследовательский план периода «оттепели» — не только мой личный выбор, но прежде всего серьезное обязательство».