История философии России — 129. Теоретические перспективы «Рассмотрение истории русской мысли XIX века в категориях, выработанных классиками западной исторической социологии, означало также занятие ясной позиции в «споре о России»: подчеркивая принципиальное сходство (несмотря на разницу в хронологии) между идейным развитием России и Европы, я дистанцировался от распространенных в Польше представлений о цивилизационной чуждости России и даже исключительности ее исторического пути. Ведь я утверждал, что даже славянофилы, глашатаи тезиса о будто бы радикальной самобытности России, в сущности, принадлежали к общеевропейскому идейному движению, что их концепции имеют точные соответствия в немецком консервативном романтизме или даже прямо восходят к нему, а стало быть, нет нужды выискивать для них специфически православные, святоотеческие источники. Их отношения с восточной патристикой были, на мой взгляд, отдаленными, опосредованными общеевропейским христианским неоплатонизмом, представленным в Новое время Николаем Кузанским, Якобом Бёме и немецкими, а также польскими романтиками (как, например, Август Цешковский)… » А. Валицкий Скажем несколько слов о теоретической перспективе, общем замысле и методологических основаниях книги А. Валицкого (1930–2020) «В кругу консервативной утопии. Структуры и метаморфозы русского славянофильства» (Варшава, 1964, русскоязычный перевод – 2019). Польский историк философии поясняет, в каком смысле славянофильские концептуальные различия могут рассматриваться как структурно аналогичные таковым у выдающегося немецкого социолога Ф. Тённиса (1855–1936), и показывает «вписанность» спора славянофилов и западников (при всей условности терминологии) в общеевропейский контекст, а также его связь с развитием капиталистической индустриализации. Приводим выдержки из текста: «Книга быстро разрасталась: я решил представить в ней не только классическое славянофильство, но и его многочисленных предшественников и продолжателей, а также сопоставить славянофильскую мысль с немецкой философией, русским левым постгегельянством и ранними философскими обобщениями русской истории с западнических позиций. Особую важность я придавал интерпретации славянофильства в духе социологии знаний Карла Мангейма, а также выявлению глубокой социологической интуиции славянофильских мыслителей, позволившей им предвосхитить ряд существенных положений исторической социологии Фердинанда Тенниса и Макса Вебера. … я попытался показать, что славянофильская антитеза России и Европы вплоть до мельчайших деталей совпадает с противопоставлением Gemeinschaft [общины, общности] и Gesellschaft [общества] у Тенниса и что славянофильская критика западного рационализма может быть объяснена в свете веберовской социологии как реакция на процесс рационализации общественных связей и индивидуального сознания, который и славянофилы, и Вебер считали специфически западным. Я использовал мангеймовские понятия «консервативная мысль» и «консервативная утопия», рассматривая классическое славянофильство в качестве особого, русского варианта общеевропейского консервативного романтизма — стиля мышления, возникшего как ответ на рационалистически-индивидуалистическую философию Просвещения, Великую французскую революцию и индустриальную революцию в Англии. Меня поразило, что исследовательские категории Тенниса и Вебера оказались пригодны для объяснения не только общественной идеологии славянофилов, но также их философских и теологических взглядов. Я объяснял это не в рамках марксистской теории базиса и надстройки, ставящей на первый план классовые интересы, но на почве общих предпосылок исторической социологии — как доказательство того, что существует «отношение соответствия между индивидуальными структурами мышления и воображения с одной стороны и социальными структурами и обусловленными ими типами межчеловеческих отношений — с другой». <…>