Пётр Щедровицкий | SMD. Страница 35
1246
@shchedrovitskiy
Материалы лекций и выступлений философа и методолога Петра Щедровицкого, а также его книг и публикаций.
-
Пётр Щедровицкий | SMD
Заявленная мной в институте курсовая работа получила короткое и ёмкое название: «О целях». Такую формулировку долго не утверждали. Но, при необходимости, я могу быть убедительным. Первая версия текста, которую я «собрал» к концу февраля 1977 года, содержала в себе около 100 страниц. Я отдал ее почитать Георгию Петровичу. Через неделю он вернул мне этот текст с рядом пометок и посоветовал «никогда больше не пытаться писать маленькую энциклопедию». Спустя много лет Владимир Александрович Лефевр, когда я рассказал ему эту историю, заметил, что мне «сильно повезло». Он свои первые тезисы вынужден был во взаимодействии с Георгием Петровичем переписывать 16 раз. У меня до этого дело не дошло. Новая версия была сокращена до 70 страниц. В итоге получилось три главы: обзор литературы, глава, в которой я доказывал, что процесс целеобразования всегда разворачивается в интерсубъективном контексте и глава, в которой я пытался описать как этот интерсубъективный контекст «сворачивается» в акт целеполагания на уровне простейшего действия. Это я сейчас так пишу. На самом деле текст был ужасный. В таком виде его, естественно, не приняли. Думаю никто даже не пытался прочитать. Попросили сократить. В итоге я выделил и сдал в качестве отчета о проделанной работе первую, реферативную часть. Тем более, что уровень проработки других глав меня к концу весны 1977 года уже совершенно не удовлетворял. В этот момент Георгий Петрович со смехом рассказал мне, что первый вариант его диссертации объемом в 650 страниц из которых 50 страниц занимала библиография тоже был отклонён с тем же требованием. Так что «все в порядке, сын, ты начал взрослую жизнь….». -
Пётр Щедровицкий | SMD
Я часто пользуюсь схемами, подобными той, что вы видите на слайде — для организации собственной рефлексии и систематизации проделанных работ. Цифрами на этой карте отмечены «сборочные» материалы последнего года, временно кажущиеся мне удовлетворительными. 
-
Пётр Щедровицкий | SMD
С тех пор прошло уже 47 лет. До сих пор я стараюсь выполнять эти инструкции. Какое-то время поле моих исследовательских интересов и проектных разработок экстенсивно расширялось. К концу 80-х годов в этом поле стали видны более ясные очертания своеобразного архипелага — тех тематических «островов», которые в итоге стали предметом моего преимущественного внимания. К 40 годам список названий книг, которые я хотел написать приблизился к двум страницам. К 50 годам он сократился до одной. Несколько лет назад я понял, что «карта», фиксирующая результаты многолетней интеллектуальной работы, может уместиться на листе А4. -
Реклама
-
Пётр Щедровицкий | SMD
Материалы к творческой биографии Друзья! Через 20 дней мне исполнится шестьдесят четыре года. Не знаю как у вас, а для меня день рождения, обычно, повод для рефлексии. Моя содержательная работа началась в конце 1975-начале 1976 года. До этого около двух лет я нерегулярно ходил на семинары, которые вел мой отец. В тот период мой отец — Георгий Петрович Щедровицкий — вел семинары четыре-пять раз в неделю. У меня сил хватало посещать два. По четвергам обычно проходили заседания Комиссии по психологии мышления и логике — в большой аудитории в здании Психологического института на Моховой, построенного на средства купца Сергея Ивановича Щукина для Георгия Ивановича Челпанова ещё в начале ХХ века. По вторникам я посещал один из «квартирников». Большинство дискуссий, на которых я присутствовал, независимо от предмета обсуждения, рано или поздно сводились к анализу философско-методологических оснований: выявлению и критике способа постановки исходных вопросов и используемых «средств» интеллектуальной работы. Однако, здесь необходимо дать развёрнутое пояснение. Георгий Петрович Щедровицкий всегда объяснял нам, что методологическая рефлексия может быть продуктивной только в том случае, если она разворачивается «поверх» той или иной предметной или ситуативно-ориентированной работы. В тот период, когда я начал посещать семинар, он часто использовал образ «верстака». На «верстаке» мышления должна быть осуществлена конкретная исследовательская или проектная работа. Тот факт, что эта работа носит интеллектуальный характер, не избавляет от необходимости держать в «чистоте» и «порядке» тот инструментарий, которым мы предполагаем воспользоваться в ходе работ. Как и в случае «ручного» труда, вокруг «верстака», на воображаемых полках лежат инструменты, которые создало человечество в ходе предшествующего исторического развития. С левой стороны стоит «стеллаж», на котором выставлены образцы «продуктов» проделанной ранее интеллектуальной работы. Под образцами можно увидеть надписи: «кто» и «когда» их создавал. Некоторые из надписей содержат в себе длинные описания, которые свидетельствуют о том, что к созданию этих «продуктов» люди приступали несколько раз. Некоторые надписи неразборчивы. «Внешний вид» отдельных «изделий» указывает на то, что их много раз ремонтировали и переделывали. Не все образцы завершены. Видно, что некоторые из заготовок испорчены. Часть заржавела, что свидетельствует о негодности исходного материала или нарушении технологических правил при ведении работ. С правой стороны лежат описания «инструментов» и инструкции по их применению. Некоторые из этих инструкций лежат в самом низу, под слоем пыли. Другие зачитаны до дыр. Аналогичные различия при ближайшем рассмотрении обнаруживается и на полках, где лежат инструменты. Ясно видно, что часть из них давно никто не использовал. А на некоторых даже отсутствуют бирки с названиями. Как у Стругацких: музей предметов неизвестного назначения. Часть лежит в нижних ящиках под верстаком в беспорядке. А некоторые, напротив, лежат на расстоянии «вытянутой руки» и хорошо смазаны. От участников семинара Георгий Петрович требовал, чтобы «цели» их будущей работы были сформулированы по возможности четко и конкретно. Много времени уходило на знакомство с «продуктами» и «образцами» прошлых работ. Освоение парка инструментов или, как его иногда называли, «арсенала» происходило по мере осуществления конкретных исследовательских и проектных работ. После осуществления очередного такта работ использованный инструмент надо было «почистить», положить на своё «место» и, по возможности, внести дополнения в описания и инструкции для будущих пользователей. Среди начинающих участников семинара в тот период ходил анекдот про сороконожку, которая умерла от голода, задумавшись с какой ноги она начинает ходить. -
Пётр Щедровицкий | SMD
История философии России. Обзор публикаций о работе А. Валицкого про славянофилов С 25 июля по 27 августа мы публиковали фрагменты одной из четырех крупных работ А. Валицкого, изданных на русском языке, «В кругу консервативной утопии. Структуры и метаморфозы русского славянофильства». Фактически это его докторская диссертация 1964 г. о славянофильстве, переведенная на русский язык в 2019 г. Обзор данной работы насчитывает 34 поста, начинается с очерка 128: А. Валицкий «В кругу консервативной утопии» (см. здесь https://t.me/shchedrovitskiy/1349 ) и завершается вчерашним очерком под номером 161: Место монографии Валицкого в исследованиях русской мысли. Пётр Щедровицкий | SMD История философии России — 128. А. Валицкий «В кругу консервативной утопии» «Пробуждению моего интереса к России особенно способствовало то, что я пользовался счастливой возможностью беседовать с Сергеем Гессеном — выдающимся русским философом и теоретиком педагогики. В 1935 году он стал профессором Свободного польского университета и женился на подруге моей матери. Позднее я много писал о нем, поэтому замечу лишь, что в этих беседах передо мной открывалась необычайно притягательная картина русской мысли от Достоевского и Соловьева до философов Серебряного века, многих из которых Гессен знал лично и к которым себя причислял. Кроме того, он знакомил меня со своей интерпретацией марксизма, которая радикально отличалась от версии Энгельса и Ленина и позволяла верить, что и Маркс может пригодиться в деле превращения социальных бедствий в строительный материал обновленного, лучшего мира. Но прежде всего общение с этим мудрым человеком позволило мне понять трагедию России и обрести полный иммунитет против, увы, …
-
Пётр Щедровицкий | SMD
История философии России — 161. Место монографии Валицкого в исследованиях русской мысли Есть период, в который национальный патриотизм имеет свою действительность и после которого он уже анахронизм; но мысль о космополитизме никогда не могла и не может дать себе действительности. Смешон также страх национального патриотизма, когда уже миновалась его пора, что народ, наполняясь просвещением, потеряет свою народную характеристику; это все равно, если бы стали бояться за человека, что он, учась и принимая в себя общее образование чуждых стран, потеряет свою индивидуальность, но органическая жизнь в том-то и состоит, что она все в себя принимаемое извне в свое претворяет. Напротив, естественно, что чем более народ наполняется через индивидуумов общим содержанием, тем истиннее, тем просветленнее становится народность: потому что тогда возвышается народ и вместе с ним возвышается и его народность. Вечная истина гонит остающийся сумрак, гонит тени национальности и космополитизма и водворяет свое, ясное, царство, отдавая каждому необходимому проявлению жизни истинное значение, возвращая ему похищенные права и защищая его от ложных нападок отвлеченной односторонности. Тогда-то народность получает свое настоящее значение. Об такой-то народности говорим мы, и такую-то народность признаем мы необходимым условием истинно человеческой жизни. К. С. Аксаков Читать далее: telegra.ph/Istoriy…li-08-27 -
Пётр Щедровицкий | SMD
Компактная версия 160 очерка! -
Пётр Щедровицкий | SMD
История философии России — 160. Разрыв Герцена с русским социализмом Русский социализм» Герцена, как уже говорилось, должен был стать синтезом двух утопий сороковых годов: консервативной утопии славянофилов и демократическо-либеральной, «надбуржуазной» утопии западников. Утопия, возникшая в результате этого синтеза, сочетала гетерогенные и взаимоисключающие элементы. Мы уже не раз цитировали слова Герцена, что славянофильство и западничество были двумя обличьями Януса, смотрящего в противоположные стороны. Используя эту метафору, можно сказать, что, создав теорию «русского социализма», сам Герцен превратился в двуликого Януса и именно поэтому стал отцом народничества, ведь «народник в теории точно так же является Янусом, который смотрит одним ликом в прошлое, другим — в будущее. А. Валицкий Читать далее: telegra.ph/Istoriy…om-08-27 -
Пётр Щедровицкий | SMD
Карикатура на А. С. Хомякова, опубликованная в 1860 г. в №33 сатирического журнала «Искра» под названием «Принимая вас, милые дети, в заведение Любителей русского слова» 
-
Пётр Щедровицкий | SMD
История философии России — 161. Место монографии Валицкого в исследованиях русской мысли Есть период, в который национальный патриотизм имеет свою действительность и после которого он уже анахронизм; но мысль о космополитизме никогда не могла и не может дать себе действительности. Смешон также страх национального патриотизма, когда уже миновалась его пора, что народ, наполняясь просвещением, потеряет свою народную характеристику; это все равно, если бы стали бояться за человека, что он, учась и принимая в себя общее образование чуждых стран, потеряет свою индивидуальность, но органическая жизнь в том-то и состоит, что она все в себя принимаемое извне в свое претворяет. Напротив, естественно, что чем более народ наполняется через индивидуумов общим содержанием, тем истиннее, тем просветленнее становится народность: потому что тогда возвышается народ и вместе с ним возвышается и его народность. Вечная истина гонит остающийся сумрак, гонит тени национальности и космополитизма и водворяет свое, ясное, царство, отдавая каждому необходимому проявлению жизни истинное значение, возвращая ему похищенные права и защищая его от ложных нападок отвлеченной односторонности. Тогда-то народность получает свое настоящее значение. Об такой-то народности говорим мы, и такую-то народность признаем мы необходимым условием истинно человеческой жизни. К. С. Аксаков Мы завершаем рассмотрение книги А. Валицкого (1930–2020) «В кругу консервативной утопии. Структуры и метаморфозы русского славянофильства» (Варшава, 1964, русскоязычный перевод – 2019), в которой российское славянофильство вписано в контекст общеевропейской консервативно-романтической мировоззренческой реакции на подъем индустриальной цивилизации нового типа. Сразу же оговоримся, что польский историк философии осуществляет эту «операцию» не путем редукции славянофильских идей к идеям европейских консерваторов. Напротив, отмечая общее, он сосредотачивается на особенном: на выявлении самобытности (как концептуально-структурной, так и генеалогической) славянофильской утопии. Деутопизация и дезинтеграция славянофильства радикально изменили интеллектуальный контекст российской «философской культуры» (термин нидерландского философа и историка русской философии Э. ван дер Звейрде), хотя в своих элементах, продуктах распада, «продолжениях» славянофильство продолжает жить и сегодня. Говоря о распаде, дезинтеграции, мы имеем в виду формальную сторону процесса и не подразумеваем, что связанные со славянофильством более поздние идеи непременно оказывались или должны были оказаться менее глубокими и интересными. Отмечается лишь тот факт, что они носили концептуально менее целостный характер. Кроме того, куда с меньшим успехом они могли претендовать на статус мировоззрения, который во многом обеспечивался именно «утопической» (т.е. всеобъемлющей) оптикой славянофильства. Все прочие оценки оставляем на суд читателя. В сегодняшнем очерке мы бы хотели коснуться, скорее, оценки самого исследования Валицкого – его актуальности, эвристического потенциала, предметного охвата и т.п. В этом нам поможет послесловие к русскоязычному изданию книги Валицкого – «Концепция славянофильства Анджея Валицкого в историографическом кругу». Автор данного обзора – отечественный исследователь российской интеллектуальной истории, к. филос. наук А. А. Тесля. Несмотря на отмеченную исследователем смену фокуса в изучении славянофильства (иные акценты, иной контекст тематизации, новые материалы, введенные в научный оборот, и интересы) по отношению к 1960-м гг. (когда была написана монография), он признает, что «книга Валицкого остается единственным сводным концептуальным осмыслением славянофильства в качестве консервативной идеологии — выявлением ее внутренней логики и структурных принципов устройства». -
Пётр Щедровицкий | SMD
И, развивая мысль, отечественный специалист завершает свой обзор следующим выводом: «Она остается не только замечательным историографическим памятником, но и трудом, который не вполне освоен и усвоен отечественной историографией — что делает выход русского издания хорошим поводом к теоретическому осмыслению как славянофильства, так и иных направлений русской мысли, побуждая к новому, более точному картографированию мира идей». Приводим выдержки из текста, а также обращаем внимание заинтересованных читателей на обширную библиографию обзора Андрея Тесли, демонстрирующую современное состояние историографии о славянофильстве, которую затруднительно включить непосредственно в данный очерк: «… «В кругу консервативной утопии» Анджея Валицкого, книга, вышедшая в Варшаве в 1964 году и принадлежащая еще совсем молодому тогда автору (этот свой труд он завершил, чуть перевалив за тридцать три года), по сей день остается и наиболее полным концептуальным описанием славянофильства как идеологии, и — заслуженно — наиболее известной работой автора. В ней он предлагает отнюдь не привычное хроникальное описание всевозможных деталей и обстоятельств, а структурное описание становления, развития и распада славянофильства. 1950-1960-е годы — вообще время взлета зарубежных исследований в области русской интеллектуальной истории XIX века… <…>. В историографии славянофильства работа Валицкого оказалась между двумя большими этапами: тем, что начался еще в 1870-е годы, при жизни младшего поколения славянофилов, с работ А. Н. Пыпина и А. Д. Градовского, и продолжался в России и в эмиграции до 1930-х годов, — и новым, начавшимся с 1960-х, постепенно набиравшим силу и продолжающимся по сей день. Понятно, что подобное историографическое разграничение весьма грубо — но оно позволяет обозначить водораздел между двумя планами в изучении славянофильства. В первом случае историографию, особенно отечественную, весьма трудно отделить от публицистики, а исследовательские задачи — от целей журнальной полемики, формирования собственных политических или философских взглядов. <…> … с 1950-х в зарубежной историографии, а с конца 1960-х—и в отечественной, славянофильство делается в первую очередь предметом собственно исторического рассмотрения, что проявляется и в стремлении четко ограничить этот феномен хронологически, в отличие от распространенных у авторов предшествующего периода обращений к «западничеству» и «славянофильству» как к едва ли не универсальной матрице описания и объяснения русской мысли, по меньшей мере с XVII столетия (образчики чего можно найти у П.Н. Милюкова или Г. В. Плеханова, при всем различии их подходов). В этом отношении Валицкий весьма характерен, последовательно «историзируя» славянофильство — понимая его как конкретную идеологию, сформировавшуюся в 1840-х годах и довольно быстро, уже к концу 1850-х, вступившую в фазу дезинтеграции, притом что еще ранее некоторые другие направления черпали из славянофильской доктрины те или иные конкретные положения, а с 1860-x изменившаяся общественная ситуация приведет к тому, что «славянофильство» как целое перестанет существовать. И вместе с тем положения, берущие в нем начало, получат разнообразное развитие в иных идейных комплексах — от панславизма до народничества. Поскольку Валицкий занимается изучением славянофильства именно как целостного мировоззрения, то его подход предполагает сознательное конструирование объекта — «славянофильства» (классического), с тем чтобы уже в дальнейшем устанавливать степень близости к нему отдельных представителей, полноту раскрытия у них тех или иных конкретных элементов славянофильской доктрины или, напротив, чего-либо привнесенного, внешнего по отношению к ней. Как отмечено выше, работа Валицкого по сей день остается единственной, осмысляющей славянофильство подобным образом — когда автор стремится вскрыть внутреннюю, структурную логику феномена — и, следовательно, положения этой работы как целое не подвергались пересмотру. -
Пётр Щедровицкий | SMD
Однако последующее развитие историографии поставило под вопрос не только целый ряд конкретных утверждений и наблюдений, разумеется, опирающихся на доступную в тот момент источниковую базу, но и собственно концептуальные положения труда. В основной, второй части своей работы, где изложена славянофильская идеология как целое, Валицкий отводит ключевое место Ивану Киреевскому (глава 4) — и этот выбор образует своего рода «кольцевую» структуру аргументации. Понимая славянофильство как разновидность романтического консерватизма, консервативную утопию, Валицкий находит полное подтверждение этому тезису в текстах Киреевского — чтобы затем обозначить иные варианты движения доктрины, реализованные позднее, в воззрениях Хомякова и Константина Аксакова (главы 5 и 6). При этом если описанию интеллектуальной эволюции Киреевского отведено весьма значительное место, то взгляды Хомякова и Аксакова взяты уже в своем развитии, генетическая часть, посвященная им, минимальна. То обстоятельство, что Хомяков «считается центральной фигурой славянофильского движения», объясняется ретроспекцией — тем, что большая часть славянофилов в дальнейшем, «при всех различиях между ними, пошли <...> в направлении, указанном Хомяковым», который изменил «антикапиталистической, консервативной утопии в пользу „практической" политики, в конечном счете сводящейся к помещичьему пути капиталистического развития». Подобное прочтение не подкрепляется большей частью последующей историографии: центральное положение Хомякова в славянофильском кругу оказывается не ретроспективным искажением, но тем, что изначально присутствовало для всего небольшого славянофильского сообщества, тогда как некоторые современные исследователи ставят под вопрос даже возможность счесть именно И. Киреевского «славянофилом», трактуя отнесение его к данной группе как следствие личной и семейной близости, а отнюдь не единства философских взглядов. Впрочем, столь же понятно, что подобного рода тезис не является критичным для позиции Валицкого, поскольку последний говорит именно о мировоззрении и идеологии, могущей находить проявление в весьма различных философских концепциях, равно как различные философские концепции могут обосновывать одну и ту же идеологическую позицию. <...> Определяющая оптика Валицкого — трактовка славянофильства как консервативной, антикапиталистической утопии — вполне гармонирует с тем пониманием этого направления, которое преобладало вплоть до конца 1960-х. <…> С. С. Дмитриев в 1941 году в рубежной статье «Славянофилы и славянофильство» снимает квалификацию славянофильства в качестве «идеологии русской буржуазии», но вводит подход, который получит большое развитие уже в дискуссиях конца 1960-х — 1980-х годов, а именно — говорит об объективном смысле и объективных тенденциях славянофильства, которые расцениваются как либеральные. <...> Струве уже в 1897 году давал славянофильству либеральную интерпретацию, а в 1901-м, в программной для него статье «В чем же истинный национализм?», усматривал в аксаковском противопоставлении «земли» и «государства», прав «неполитических» и «политических» «идею естественного (абсолютного) права, или неотъемлемых прав личности, т. е. ту именно идею, которая исторически и логически составляет зерно либерализма, его подлинное существо». <…> … напомню лишь, что, согласно Валицкому, «к непосредственным продолжениям славянофильства относится прежде всего славянофильствующее крыло дворянского либерализма». Однако здесь Валицкий возвращается к понятийному разграничению, предпринятому им в предисловии, и отмечает: «В данном случае речь идет не о либерализме как о мировоззренческой категории, определенной социальной философии и определенном, противостоящем консерватизму «стиле мышления», но о русском пореформенном дворянском либерализме как о политическом течении. <...> речь идет не об определенном мировоззрении, а об определенной политике, целью которой было, с одной стороны, приспособление дворянства к требованиям нового строя, с другой — максимальное приспособление нового строя к требованиям дворянства». -
Пётр Щедровицкий | SMD
В своеобразной дискуссии, развернувшейся в отечественной историографии конца 1960-х — 1990-х, о понимании (классического) славянофильства как либерального направления или консервативного, центральной проблемой оказались терминологическая непроясненность и принципиальная разница подходов — либо с позиций «объективной сущности» феномена, либо с точки зрения анализа мировоззрения как целостной идеологической системы, — определяемые к тому же стремлением «реабилитировать» славянофильство в советском идеологическом пространстве, ввести его в круг освободительного движения. <…> С конца 1980-х спор об идеологической квалификации славянофильства утратил остроту и практическую направленность — приведя, впрочем, скорее к окончательной понятийной неопределенности… <…> В концептуальном плане работа Валицкого оставляет без ответа ключевой вопрос, с которым связаны и многие из последующих дискуссий: если славянофильство действительно, как демонстрирует автор, является консервативной романтической утопией, которую продуктивно рассматривать в ряду аналогичных феноменов, таких как различные направления немецкого консервативного романтизма 1810-1820-х годов или польские течения 1820-1830-х, то с чем связана либеральная составляющая славянофильской мысли? Разумеется, о собственно «либерализме» как о политической идеологии в данном случае говорить не приходится — хотя бы в силу отсутствия такого основополагающего идеологического компонента, как логика индивидуальных прав и свобод… <…> Из логики нациестроительства вытекают и призывы И. С. Аксакова в 1862 году к упразднению сословий (не поддержанный, отметим, ни А. И. Кошелевым, ни Ю.Ф. Самариным), и во многом социально-конструктивистское видение вопросов национальной идентичности в ситуации западных губерний, демонстрируемое большинством славянофилов в 186o-x годах (за исключением братьев Елагиных, сохранявших верность тому консервативному и органическому пониманию, которое отличало И. Киреевского), и вопросы судебной реформы или стремление к церковной реформе, долженствующей превратить приходы в ключевой элемент самоуправления. Однако, как отмечает Валицкий, и эти либеральные по своему значению стремления славянофилов имеют в большинстве случаев принципиально иное, не-либеральное обоснование… ». -
Пётр Щедровицкий | SMD
На фотографии – первая страница, первого номера, первой русской бесцензурной газеты Герцена и Огарева «Колокол», печатавшейся с 1 июля 1857 г. по 1 июля 1867 г. 
-
Пётр Щедровицкий | SMD
Подобную двойственность мы без труда находим в народнических идеологиях шестидесятых-семидесятых годов. В зависимости от значения, придаваемого «личности» или «народным началам», можно разделить их — совершенно условно — на идеологии более «западнические» и более «славянофильские»: на первом полюсе окажется Лавров с его теорией «критически мыслящих личностей», на втором — правые народники наподобие Юзова, защищавшие не только «интересы», но и «воззрения» народа и критикующие интеллигенцию прямо-таки в славянофильском духе. Крайне любопытным примером сосуществования обоих аспектов народничества служат взгляды Михайловского. С одной стороны, в центр своей системы ценностей он помещал автономную личность, от ее имени провозглашал «борьбу за индивидуальность» — борьбу личности против любых коллективных индивидуальностей, готовых ее «поглотить», и против любых «объективных законов развития», сводящих ее к роли безвольного орудия истории. С другой стороны, он больше, чем кто-либо, идеализировал первобытную общность, с радостью подхватывал любые проявления идеализации Средневековья в социалистическом движении и не боялся публично заявлять, что его идеал — подобно народной легенде о «золотом веке» — находится в прошлом. <…> … в социологической теории Михайловского народническое учение безоговорочно высказывалось в пользу докапиталистического, доиндустриального типа общества. Но было бы легкомысленно утверждать, что Янусова двойственность народничества тем самым устранялась. Детальный анализ взглядов Михайловского (в который мы здесь не можем вдаваться) показал бы, что и в его случае мелкобуржуазный народнический социализм был учением, сочетавшим консерватизм с прогрессивностью, идеализацию прошлого — с радикальным буржуазным демократизмом. Выходя за рамки «имманентной» интерпретации, такой анализ показал бы также, что, вопреки уверениям самого Михайловского, и в его случае идея «личности», во имя которой он выступал против русского капитализма, в конечном счете была продуктом капиталистического развития в Европе и России. <…> Эпигоны славянофильства — о чем говорил Михайловский— также не использовали появившуюся возможность, не пытались искать точки соприкосновения с народниками, — напротив, они все дальше отходили от антикапиталистического духа славянофильской утопии. Причиной тому была не только революционность и атеизм большинства народников, но также, и прежде всего, социальная сущность народнического движения. Английские и немецкие «феодальные социалисты» могли апеллировать к промышленному пролетариату во имя борьбы с общим врагом — буржуазией, ведь пролетариат и феодальная аристократия не были непосредственными антагонистами. В отсталой, аграрной России положение было другим: народническое движение, несмотря на свою антикапиталистическую идеологию, было прежде всего антифеодальным и непосредственно угрожало тому помещичьему дворянству, от имени которого выступали Самарин, Кошелев и Иван Аксаков. <…> Теория «русского социализма» сыграла роль моста, соединившего образованное дворянство николаевской эпохи — среду, к которой принадлежали как Герцен, так и славянофилы, — с интеллигентами-разночинцами второй половины столетия. Для историка идей это идеальный, едва ли не лабораторно чистый пример связи между народничеством и спорами славянофилов с западниками сороковых годов. Сравнительное исследование славянофильства и народничества, а также типологически близких течений в других странах не входит в число задач настоящей работы — мы лишь отмечаем его желательность, и не только для лучшего понимания русской интеллектуальной истории, но также, и прежде всего, для построения типологизации антикапиталистических идеологий и сопутствующих им ретроспективных утопий. Ибо нам представляется, что в этом плане Россия XIX столетия — отсталая крестьянская страна в орбите капиталистической цивилизации, стоящая перед судьбоносным выбором направления своего развития, — обещает исследователю особенно много». -
Реклама
-
Пётр Щедровицкий | SMD
В июле 1864 года приехавший в Англию Самарин выразил желание встретиться с издателем «Колокола». Было это непосредственно после Польского восстания, приведшего к окончательной, казалось бы, поляризации политических взглядов — Герцен стал на сторону поляков, а Самарин выступил в роли идеологического вдохновителя полонофобской кампании правительства. Тем не менее Герцен не только с радостью согласился на встречу, но даже — в письме к Самарину от 12 июля — выразил убеждение, что несогласия между ними, в сущности, малосущественны: «В чем они? В православии — оставим вечное той жизни. В любви искренней, святой к русскому народу, к русскому делу — я не уступлю ни вам, ни всем Аксаковым». Встреча состоялась, но уже первая (долгая, семичасовая) дискуссия с Самариным заставила Герцена уяснить себе то, что он должен был знать заранее: Самарин оказался «Робеспьером монархии», непримиримым противником политической линии «Колокола». Две очередные дискуссии были еще более резкими и тягостными. Несмотря на это, Герцен не согласился с Самариным, что их позиции диаметрально противоположны; в «Письмах к противнику», опубликованных полгода спустя в «Колоколе», он писал об этом так: «Действительно, трудно себе представить двух человек, которых весь нравственный быт и строй, все святое святых, все идеалы и стремления, все упования и убеждения были бы до такой степени противуположны, как у меня с вами... мы люди разных миров, разных веков, и при всем том и вы и я служим одному делу, преданы ему искренно и такими признаем друг друга. Разными путями дошли мы до одной точки, в которой согласны. Я знаю, что вы не допустите возможности не одинаким [так у Герцена – П. Щ.] образом доходить до истины, но факт против вас». <…> С 1864 года начался необычайно тяжелый период в жизни Герцена. Поддержка Польского восстания стоила ему утраты влияния в России, еще столь недавно огромного; от него отвернулись старые друзья, либералы-западники сороковых годов — Тургенев и Кавелин; идеализируемые им славянофилы открестились (в лице Самарина) от всякой близости с ним. Молодые революционеры-разночинцы, особенно из т.н. «молодой эмиграции», начали обвинять его в половинчатости, либерализме и аристократическом образе жизни; <…> Все это, в сочетании с пристальным наблюдением за организационными успехами рабочего движения в Европе, склонило Герцена — на последнем году жизни — к фактическому отказу от «русского социализма»; свои надежды он связывал теперь с Социалистическим интернационалом («Письма к старому другу», 1869). Это означало пересмотр взглядов по трем коренным вопросам: 1) обретение веры в Европу и — соответственно — утрата веры в особую миссию России; 2) отказ от убеждения в необходимости и желательности великого революционного катаклизма в пользу более плавной, эволюционной концепции прогресса; 3) отказ от крайностей волюнтаризма, возвращение — по крайней мере частичное —к историософской концепции, акцентирующей необходимый характер и внутреннюю закономерность исторического процесса. <…> «Русский социализм» позволил Герцену сочетать романтическую (по сути, консервативную) критику капитализма с демократизмом и революционностью, но вместе с тем создавал новые трудности, преодоление которых могло быть лишь мнимым — в сфере чистых постулатов. Дело в том, что идея автономной личности, которую в сороковые годы Герцен противопоставлял славянофилам, а в пятидесятые годы — буржуазной Европе, была продуктом капиталистического развития, продуктом европейской цивилизации (что признавал и сам Герцен), несовместимой с докапиталистическими формами производства и общественных отношений. Именно этим объясняется специфическая двойственность Герцена, особенно заметная после 1848 года: он был одним человеком, когда (в книге «С того берега») осуждал Запад с позиции личности, осознающей свою «беспредельную свободу», свою «самодостаточную независимость», и другим — когда противопоставлял европейскому капитализму русскую общину и солидаризировался с московскими славянофилами. -
Пётр Щедровицкий | SMD
История философии России — 160. Разрыв Герцена с русским социализмом Русский социализм» Герцена, как уже говорилось, должен был стать синтезом двух утопий сороковых годов: консервативной утопии славянофилов и демократическо-либеральной, «надбуржуазной» утопии западников. Утопия, возникшая в результате этого синтеза, сочетала гетерогенные и взаимоисключающие элементы. Мы уже не раз цитировали слова Герцена, что славянофильство и западничество были двумя обличьями Януса, смотрящего в противоположные стороны. Используя эту метафору, можно сказать, что, создав теорию «русского социализма», сам Герцен превратился в двуликого Януса и именно поэтому стал отцом народничества, ведь «народник в теории точно так же является Янусом, который смотрит одним ликом в прошлое, другим — в будущее. А. Валицкий Как было указано в предыдущем очерке, А. И. Герцен (1812–1870), один из столпов русского западничества и основоположников народничества, в «зрелый» период творчества, руководствуясь логикой народнической концепции, идет на идейное сближение со славянофилами. Из внешних обстоятельств этому сближению немало способствовало разочарование в европейском жизненном укладе, которое наступило вслед за отъездом из России в 1847 году. Развивая «народническую утопию» как утопию антикапиталистическую и общинную (и в этом подобную «консервативной утопии»), теоретик «русского социализма» вынужденно пересматривал многие из прежних мнений, высказанных в пылу полемики со славянофилами в 1840-е гг. Известно даже его высказывание (в обширном некрологе К. Аксакову) о том, что со славянофилов «начинается перелом русской мысли». Менее известно, что в последние годы жизни, начиная, по меньшей мере, с 1864 г. (после провала Польского восстания 1863–1864), Герцен разочаровывается в славянофильстве и одновременно с этим – в тех «романтических» элементах собственной доктрины, которые и сделали возможным отмеченное ранее сближение. Впрочем, подчеркнем, что речь не шла о сближении с конкретными мыслителями-славянофилами (из числа т.н. «младших славянофилов»), которые были еще живы в последние годы философа. Напротив, очевидный для Герцена отход славянофилов от их же собственных принципов, компромиссный характер их политических и экономических программ, не раз отмеченный в данной серии очерков, лишь еще больше оттолкнули философа от славянофильства. Можно сказать, что последовавшее за сближением окончательное разочарование в «консервативной утопии» своих былых оппонентов — это один из этапов в процессе «дезинтеграции» славянофильства, причем один из наиболее поздних. Во многих отношениях Герцен периода «русского социализма» был идейно ближе к классикам славянофильства, нежели рассмотренные нами учения панславизма, почвенничества, государственной исторической школы или иные косвенные и прямые «продолжения» славянофильского круга. Отказ Герцена от «романтически-народнических» установок, обусловивших его симпатию к славянофильству, и переход на позиции Социалистического интернационала – тема завершающего раздела последней главы книги А. Валицкого (1930–2020) «В кругу консервативной утопии. Структуры и метаморфозы русского славянофильства» (Варшава, 1964, русскоязычный перевод – 2019). Польский историк философии отмечает, что период, который последовал за утратой доктриной «русского социализма» влияния (прежде всего – на самого Герцена), стал временем настоящего расцвета «левых» версий антикапиталистической утопии, в некотором роде пришедшим на смену антикапиталистической утопии славянофилов. Анализ судьбы герценовских идей, таким образом, отчасти разъясняют теоретические затруднения и противоречия более позднего народничества (идущего от Михайловского и Лаврова). Приводим выдержки из текста: «Освобождение Герцена (впрочем, только частичное) от иллюзий по отношению к славянофильству наступило лишь в 1864 году. Сопутствовавшие этому обстоятельства и высказывания заслуживают рассмотрения как чрезвычайно значимый эпизод в истории русской мысли. -
Пётр Щедровицкий | SMD
История философии России — 159. Славянофильство и народничество «Образец высшего развития славянской общины — черногорцы. Русское правительство сделало в 1834 опыт развратить их, надавало денег владыке, посоветовало завести сенат, — все это не удалось — у них полнейшая демократия, патриархально дикая, но энергическая и сильная. Европа более и более обращает внимание свое на этот немой мир, который называет себя словенами. Много, много удивительного в этом мире… » А. И. Герцен Читать далее: telegra.ph/Istoriy…vo-08-25