Однако последующее развитие историографии поставило под вопрос не только целый ряд конкретных утверждений и наблюдений, разумеется, опирающихся на доступную в тот момент источниковую базу, но и собственно концептуальные положения труда. В основной, второй части своей работы, где изложена славянофильская идеология как целое, Валицкий отводит ключевое место Ивану Киреевскому (глава 4) — и этот выбор образует своего рода «кольцевую» структуру аргументации. Понимая славянофильство как разновидность романтического консерватизма, консервативную утопию, Валицкий находит полное подтверждение этому тезису в текстах Киреевского — чтобы затем обозначить иные варианты движения доктрины, реализованные позднее, в воззрениях Хомякова и Константина Аксакова (главы 5 и 6). При этом если описанию интеллектуальной эволюции Киреевского отведено весьма значительное место, то взгляды Хомякова и Аксакова взяты уже в своем развитии, генетическая часть, посвященная им, минимальна. То обстоятельство, что Хомяков «считается центральной фигурой славянофильского движения», объясняется ретроспекцией — тем, что большая часть славянофилов в дальнейшем, «при всех различиях между ними, пошли <...> в направлении, указанном Хомяковым», который изменил «антикапиталистической, консервативной утопии в пользу „практической" политики, в конечном счете сводящейся к помещичьему пути капиталистического развития». Подобное прочтение не подкрепляется большей частью последующей историографии: центральное положение Хомякова в славянофильском кругу оказывается не ретроспективным искажением, но тем, что изначально присутствовало для всего небольшого славянофильского сообщества, тогда как некоторые современные исследователи ставят под вопрос даже возможность счесть именно И. Киреевского «славянофилом», трактуя отнесение его к данной группе как следствие личной и семейной близости, а отнюдь не единства философских взглядов. Впрочем, столь же понятно, что подобного рода тезис не является критичным для позиции Валицкого, поскольку последний говорит именно о мировоззрении и идеологии, могущей находить проявление в весьма различных философских концепциях, равно как различные философские концепции могут обосновывать одну и ту же идеологическую позицию. <...> Определяющая оптика Валицкого — трактовка славянофильства как консервативной, антикапиталистической утопии — вполне гармонирует с тем пониманием этого направления, которое преобладало вплоть до конца 1960-х. <…> С. С. Дмитриев в 1941 году в рубежной статье «Славянофилы и славянофильство» снимает квалификацию славянофильства в качестве «идеологии русской буржуазии», но вводит подход, который получит большое развитие уже в дискуссиях конца 1960-х — 1980-х годов, а именно — говорит об объективном смысле и объективных тенденциях славянофильства, которые расцениваются как либеральные. <...> Струве уже в 1897 году давал славянофильству либеральную интерпретацию, а в 1901-м, в программной для него статье «В чем же истинный национализм?», усматривал в аксаковском противопоставлении «земли» и «государства», прав «неполитических» и «политических» «идею естественного (абсолютного) права, или неотъемлемых прав личности, т. е. ту именно идею, которая исторически и логически составляет зерно либерализма, его подлинное существо». <…> … напомню лишь, что, согласно Валицкому, «к непосредственным продолжениям славянофильства относится прежде всего славянофильствующее крыло дворянского либерализма». Однако здесь Валицкий возвращается к понятийному разграничению, предпринятому им в предисловии, и отмечает: «В данном случае речь идет не о либерализме как о мировоззренческой категории, определенной социальной философии и определенном, противостоящем консерватизму «стиле мышления», но о русском пореформенном дворянском либерализме как о политическом течении. <...> речь идет не об определенном мировоззрении, а об определенной политике, целью которой было, с одной стороны, приспособление дворянства к требованиям нового строя, с другой — максимальное приспособление нового строя к требованиям дворянства».