Подобную двойственность мы без труда находим в народнических идеологиях шестидесятых-семидесятых годов. В зависимости от значения, придаваемого «личности» или «народным началам», можно разделить их — совершенно условно — на идеологии более «западнические» и более «славянофильские»: на первом полюсе окажется Лавров с его теорией «критически мыслящих личностей», на втором — правые народники наподобие Юзова, защищавшие не только «интересы», но и «воззрения» народа и критикующие интеллигенцию прямо-таки в славянофильском духе. Крайне любопытным примером сосуществования обоих аспектов народничества служат взгляды Михайловского. С одной стороны, в центр своей системы ценностей он помещал автономную личность, от ее имени провозглашал «борьбу за индивидуальность» — борьбу личности против любых коллективных индивидуальностей, готовых ее «поглотить», и против любых «объективных законов развития», сводящих ее к роли безвольного орудия истории. С другой стороны, он больше, чем кто-либо, идеализировал первобытную общность, с радостью подхватывал любые проявления идеализации Средневековья в социалистическом движении и не боялся публично заявлять, что его идеал — подобно народной легенде о «золотом веке» — находится в прошлом. <…> … в социологической теории Михайловского народническое учение безоговорочно высказывалось в пользу докапиталистического, доиндустриального типа общества. Но было бы легкомысленно утверждать, что Янусова двойственность народничества тем самым устранялась. Детальный анализ взглядов Михайловского (в который мы здесь не можем вдаваться) показал бы, что и в его случае мелкобуржуазный народнический социализм был учением, сочетавшим консерватизм с прогрессивностью, идеализацию прошлого — с радикальным буржуазным демократизмом. Выходя за рамки «имманентной» интерпретации, такой анализ показал бы также, что, вопреки уверениям самого Михайловского, и в его случае идея «личности», во имя которой он выступал против русского капитализма, в конечном счете была продуктом капиталистического развития в Европе и России. <…> Эпигоны славянофильства — о чем говорил Михайловский— также не использовали появившуюся возможность, не пытались искать точки соприкосновения с народниками, — напротив, они все дальше отходили от антикапиталистического духа славянофильской утопии. Причиной тому была не только революционность и атеизм большинства народников, но также, и прежде всего, социальная сущность народнического движения. Английские и немецкие «феодальные социалисты» могли апеллировать к промышленному пролетариату во имя борьбы с общим врагом — буржуазией, ведь пролетариат и феодальная аристократия не были непосредственными антагонистами. В отсталой, аграрной России положение было другим: народническое движение, несмотря на свою антикапиталистическую идеологию, было прежде всего антифеодальным и непосредственно угрожало тому помещичьему дворянству, от имени которого выступали Самарин, Кошелев и Иван Аксаков. <…> Теория «русского социализма» сыграла роль моста, соединившего образованное дворянство николаевской эпохи — среду, к которой принадлежали как Герцен, так и славянофилы, — с интеллигентами-разночинцами второй половины столетия. Для историка идей это идеальный, едва ли не лабораторно чистый пример связи между народничеством и спорами славянофилов с западниками сороковых годов. Сравнительное исследование славянофильства и народничества, а также типологически близких течений в других странах не входит в число задач настоящей работы — мы лишь отмечаем его желательность, и не только для лучшего понимания русской интеллектуальной истории, но также, и прежде всего, для построения типологизации антикапиталистических идеологий и сопутствующих им ретроспективных утопий. Ибо нам представляется, что в этом плане Россия XIX столетия — отсталая крестьянская страна в орбите капиталистической цивилизации, стоящая перед судьбоносным выбором направления своего развития, — обещает исследователю особенно много».