История философии России — 161. Место монографии Валицкого в исследованиях русской мысли Есть период, в который национальный патриотизм имеет свою действительность и после которого он уже анахронизм; но мысль о космополитизме никогда не могла и не может дать себе действительности. Смешон также страх национального патриотизма, когда уже миновалась его пора, что народ, наполняясь просвещением, потеряет свою народную характеристику; это все равно, если бы стали бояться за человека, что он, учась и принимая в себя общее образование чуждых стран, потеряет свою индивидуальность, но органическая жизнь в том-то и состоит, что она все в себя принимаемое извне в свое претворяет. Напротив, естественно, что чем более народ наполняется через индивидуумов общим содержанием, тем истиннее, тем просветленнее становится народность: потому что тогда возвышается народ и вместе с ним возвышается и его народность. Вечная истина гонит остающийся сумрак, гонит тени национальности и космополитизма и водворяет свое, ясное, царство, отдавая каждому необходимому проявлению жизни истинное значение, возвращая ему похищенные права и защищая его от ложных нападок отвлеченной односторонности. Тогда-то народность получает свое настоящее значение. Об такой-то народности говорим мы, и такую-то народность признаем мы необходимым условием истинно человеческой жизни. К. С. Аксаков Мы завершаем рассмотрение книги А. Валицкого (1930–2020) «В кругу консервативной утопии. Структуры и метаморфозы русского славянофильства» (Варшава, 1964, русскоязычный перевод – 2019), в которой российское славянофильство вписано в контекст общеевропейской консервативно-романтической мировоззренческой реакции на подъем индустриальной цивилизации нового типа. Сразу же оговоримся, что польский историк философии осуществляет эту «операцию» не путем редукции славянофильских идей к идеям европейских консерваторов. Напротив, отмечая общее, он сосредотачивается на особенном: на выявлении самобытности (как концептуально-структурной, так и генеалогической) славянофильской утопии. Деутопизация и дезинтеграция славянофильства радикально изменили интеллектуальный контекст российской «философской культуры» (термин нидерландского философа и историка русской философии Э. ван дер Звейрде), хотя в своих элементах, продуктах распада, «продолжениях» славянофильство продолжает жить и сегодня. Говоря о распаде, дезинтеграции, мы имеем в виду формальную сторону процесса и не подразумеваем, что связанные со славянофильством более поздние идеи непременно оказывались или должны были оказаться менее глубокими и интересными. Отмечается лишь тот факт, что они носили концептуально менее целостный характер. Кроме того, куда с меньшим успехом они могли претендовать на статус мировоззрения, который во многом обеспечивался именно «утопической» (т.е. всеобъемлющей) оптикой славянофильства. Все прочие оценки оставляем на суд читателя. В сегодняшнем очерке мы бы хотели коснуться, скорее, оценки самого исследования Валицкого – его актуальности, эвристического потенциала, предметного охвата и т.п. В этом нам поможет послесловие к русскоязычному изданию книги Валицкого – «Концепция славянофильства Анджея Валицкого в историографическом кругу». Автор данного обзора – отечественный исследователь российской интеллектуальной истории, к. филос. наук А. А. Тесля. Несмотря на отмеченную исследователем смену фокуса в изучении славянофильства (иные акценты, иной контекст тематизации, новые материалы, введенные в научный оборот, и интересы) по отношению к 1960-м гг. (когда была написана монография), он признает, что «книга Валицкого остается единственным сводным концептуальным осмыслением славянофильства в качестве консервативной идеологии — выявлением ее внутренней логики и структурных принципов устройства».