Книжный канал. Страница 5
168
@channel2book
Про книжки, которые читаю
-
Книжный канал
Безвозмездная (!) реклама. Просто слушал тут на выходных, понравилось, хочу поделиться. Ютуб/подкаст Армен и Фёдор, про литературу. Армен рассказывает про книжки, кто такой Федор, мне пока неизвестно. Что очень понравилось: говорит про интересное. Есть и ликбез, есть и собственные мысли, довольно толковые. Послушал про переводы Гоголя, потом про Гоголя отдельно, про перевод Лолиты Набоковым. Всё очень хорошее и достойно просмотра. Что не понравилось: очень уж вычурно говорит товарищ, красивости ради красивостей. Это, конечно, кто-то любит арбуз, а кто-то свиной хрящик. Кто-то любит попа, а кто-то — попадью. Кто любит ситец полосатый, а кто — народ носатый. От ядущего ядомое изыде и от крепкого сладкое. За вкус не берусь, а горяченько да мокренько будет. Гладок, мягок, да на вкус гадок. Я так понимаю, что большинство его за эти красивости и смотрит — ух, как заворачивает! Сразу видать — филолог. Может, вам как раз эти красивости понравятся, тогда вообще будет отлично. Витиеват да умен, два угодья в нем! -
Книжный канал
Что же наш Юрка? Шиповник — цветущий, лавочка — уютная, воздух — свежий, благоухающий цветами. Действительно, картонные пакеты, а не слова. И всё ложь, в каждом слове! Почему лавочка уютная? Потому что в зарослях шиповника стоит? Вы вообще видели заросли шиповника? Это такие невысокие кусты. Поставь в них лавочку — ну просто лавочка и лавочка, никакого уюта кусты рядом не дают, тени от них нет. К тому же в пионерском лагере если где-то и есть заросли шиповника, то уж точно не возле крыльца кинотеатра, где кусты будут аккуратно подстрижены. Лег, уставился в небо и понял, как хорошо после душного кинозала. Вы когда-нибудь выходили из душного помещения на улицу? В какой момент вам стало хорошо, вы вдохнули «полной грудью»? Сразу как вышли. А картонный Юрка перся до лавочки, укладывался и потом только начал дышать. Странные обычаи картонных людей. Было душно в кинозале — днем в пустом кинозале, где было всего 10-15 детей на репетиции? Надышали? Воздух он вдыхает «свежий, благоухающий цветами». Чей это голос? Юрки? Откуда у него в словаре есть слово «благоухающий», он что, пидор? Говорит всезнающий творец-автор, который свободен от речевых характеристик и может оправданно использовать слова возвышенные? А всезнающий автор шиповник видел хоть раз? Он вообще-то если и пахнет, то не сильно, никаких «благоуханий» не издает. Может, там другие какие-то неназванные цветы рядом есть? Да нет, шиповник цветет в июне, что там еще цветет, ничего особо пахучего. Может, мне всезнающий автор что-нибудь еще про этот шиповник расскажет? Как-то попытается передать запах, ощущения? Или деталь какую-то, верно подмеченную? Что кусты, например, недавно подстриг садовник перед началом сезона, или об этот шиповник постоянно драла штаны малышня, толкаясь перед кино? Что-нибудь дайте мне, чтобы я понял, что оно не картонное! И это один абзац. Всё выдумано, все неправда, всё штамп. Мне даже не хочется ее ругать, есть кому. Прилепин вон, как огнетушитель, пеной исходит, на издательство идет толпа с вилами и факелами. И книжка, докуда я дочитал, да, плохая, но не мерзкая — там персонажи, там смешной пионерлагерь, как его воображает человек, ни разу не бывший в пионерлагере, даже весело орать на каждой странице «ну не так это, не так! какая стенгазета в день заезда!». Это грех простительный («благоухающий воздух» — в сто раз хуже). Кажется мне, что были бы живы вот такие редакторы, как Маршак, была бы хорошая книжка. -
Книжный канал
Один абзац! Всего один абзац разберу (в нем, как в единственной капле океан, можно представить всю книжку). Но сначала процитирую Лидию Корнеевну: Нехотя угадываешь за первой фразой вторую, точно в какой-то игре. Читаешь: «Лицо ее было без кровинки» – и сам себе подсказываешь: «Выражение безнадежной тоски… лежало в ее глазах». Читаешь: «Зина стояла у подоконника, плотно стиснув зубы», а неведомый голос диктует: «Лицо ее, искаженное страданием, искривилось». Читаешь: «Зина… почувствовала, как ослабевшие ноги подгибаются под тяжестью тела». А шпаргалка подсказывает: «Она только сейчас дала волю слезам». Невидимая шпаргалка – это десятки и сотни подобных ситуаций, подобных душевных состояний, которые были уже описаны в литературе и притом теми же общими словами, в тех же лишенных всякого своеобразия выражениях. «Радость заполнила все существо девушки». «… На его лице заиграла недоверчивая счастливая улыбка». Это не обобщение чувств, наблюдений, мыслей, а попросту общее место. Это – не Зина и Николай, не их горе и радость, а вообще девушка, вообще юноша, вообще горе и радость. «Ужасное, пагубное для театра слово – "вообще"!» – говорил Станиславский. Пагубное оно не только для театра – для всякого искусства. Автор в данном случае писал, не совершая никакой умственной и душевной работы – чисто механически, точно продавец, который быстро выдает покупателям заранее упакованные в картонные пачки, расфасованные продукты. «Лицо, искаженное страданием, искривилось» – одна пачка. «Радость заполнила все существо девушки» – другая. Дело идет легко, без запинки: покупатель протягивает чек, продавец выдает ему готовый пакет с сахаром или крупой… Автору надо изобразить волнение: «Плечи ее вздрагивали от сдерживаемых рыданий». Разумеется, сдерживаемых. В таких случаях так пишут всегда. Следующая трафаретная фраза сама тянется за предыдущей. Без запинки. «Операция длилась всего двадцать минут, но для Зины… эти двадцать минут казались вечностью». Ну конечно же, вечностью! До чего же легко дело идет, когда фразы расфасованы заранее. Но наше сравнение не совсем правомерно. Покупатель возвращается из магазина не с пустыми руками. Придя домой и развернув картонный пакет, он действительно находит в нем содержимое: крупу или сахар. Читатель же отрывается от этих страниц с пустой душой. Он не получил ничего. Общие места не только общи, но и пусты, бессодержательны: им нечем обогатить читателя. И если писатель орудует заготовленными на все случаи картонными пакетами, то и люди гуляют по его повести неживые, картонные. -
Реклама
-
Книжный канал
А вы думали, я не напишу про нее? Я напишу. «Лето в пионерском галстуке» Для тех, кто лето провел в бункере: скандальный хит, безумные тиражи, школотроны сметают с прилавков. Книжка про мальчика и ... тоже мальчика. Два мальчика. В пионерском лагере «Совёнок»«Ласточка». Книжка эта, как вы понимаете, плохая. Ну а чего вы ждали? Что фанфик будет блистать литературным мастерством? Будто продолжаю читать книжку про редактуру, только в примерах плохих текстов вместо Григориев — пионеры. -
Книжный канал
Добавился тут в чат корректоров. Я, как вы можете догадаться, далеко не корректор, но очень интересно разбирать всякие сложные штуки, вроде того, с большой буквы писать названия племен в фэнтези или с маленькой. Как раз на днях дочитал «В лаборатории редактора» Лидии Чуковской, дочери Корнея Ивановича. Жили же люди! Какая работа ума, какой безупречный вкус, какое точное зрение. Это ведь не просто прочитать книжку и сказать «плохо» или «хорошо», или там ошибки выправить. Это прочитать и сказать «сейчас плохо, а сделай ты, братец, вот это и вот это, и будет хорошо». А там, может, бурят какой-нибудь сидит, а надо, кто еще про бурятов напишет, кроме него. И очень хорошо и понятно написано, доходчиво, с примерами, читаешь и такой «Ну да, это очевидно же! Как можно по-другому?» Вот, например самое фальшивое в мире объяснение в любви: – Оба мы работящие. Трудодней у нас много. Эх, Зоя, – говорю в отчаянии. – Как жили бы мы! Я же тебя люблю! И замер: что-то она скажет? Но только она ни капельки не смутилась. – Успокойся, – сказала, – Григорий. Давай поговорим о другом… Хороша ли, плоха ли, а все же я секретарь комсомольской организации. И тебе, комсомольцу, дается важное поручение. Ты убрал уже сто шестьдесят гектаров. Это, конечно, очень хорошо! А рядом с тобой Яков никак не может дотянуть до ста пятидесяти. Надо бы ему помочь! Ты подумай об этом, а завтра скажешь. Ладно? Совет редактора: попробовать хоть раз признаться кому-то в любви и записать, что ответят. 1960-го года книжка, как вы понимаете. Сейчас эти Григории уже давно сгнили по помойкам, а вот тут — остались, зайцами проехали в вечность. Интересно! И у Чуковского в «Высоком искусстве» тоже много таких «зайцев» — про переводы всяких бурятов да коряков. Где сейчас те коряки? А у Чуковского остались. Читал я ее читал, и как-то свербела мысль в голове: ну вот же целая книжка вам, как хорошо писать, а как плохо не писать, почему же эту галиматью про Григориев с колосьями вы еще 30 лет жевали? Про Лидию Чуковскую я только слышал, что она про Ахматову писала, да еще написала книжку «Софья ВласьевнаПетровна», антисоветскую, которая в «тамиздате» печаталась. Полез читать про нее. Ууу. Братцы, очень повезло мне, что я эту «Лабораторию редактора» чистым листом, на голубом глазу прочитал. Там такая СУДЬБА, что теперь уже всё, по-старому, наивно, не прочитаешь. Большая часть примеров в книжке — из работы с Маршаком в Детиздате, где она с 28-го года работала. И про Маршака там есть, какой он был чудесный редактор и как выуживал буквально свежие имена из гущи народной. Знаете, до какого года эта супер-редакция проработала? До 37-го. Потом «что-то случилось». Почему-то всех посадили. У самой Лидии Корнеевны мужа расстреляли. Террорист оказался. Был физик, квантовую механику читал и писал популярные книжки, а оказался террорист, еще и Бронштейн. А я только что про него читал в этой «Лаборатории редактора», как он с Маршаком переделывал по десять раз свою первую книжку, как не получалось сначала, а потом нашли верный тон, общую идею, главную метафору — и получилось, отличная вышла научно-популярная книжка, «Солнечное вещество» называется, про гелий. Даже и сейчас его печатают, два года назад вон издали «Занимательную квантовую физику». В общем, «В лаборатории редактора оказалась «политической». Вышло два издания, а потом угадайте что? Сама оказалась врагом. Печатать ее запретили, нечего тут. Только уже в перестройку начали снова издавать. В общем, пошел читать ее записки про Ахматову, первый том уже прочитал, там еще мощнее. -
Книжный канал
Про корректоров забыл! Очень там она их пинает, это, видимо, такой естественный враг редактора, корректор. Там вообще много интересного про редакторскую кухню, я так понимаю, очень теперь изменившуюся: корректорские знаки, «держать корректуру», первая корректура, вторая, сколько раз по закону можно ее держать. Был специальный закон про «держание корректуры»! «Язык у Гоголя не отличается мертвою правильностью, и на него легко нападать грамотеям и корректорам», – писал Белинский... ...встречаются в наших издательствах корректоры, неправильно понимающие свое назначение. Это люди в своей области грамотные, но литературно невоспитанные. Под стать упростителю-редактору они тоже сильно упрощают свою задачу. Вместо того чтобы сочетать строгое исполнение правил грамматики со вниманием к индивидуальному стилю писателя, они в ущерб стилю – уже определившемуся, выработанному или только-только еще намечающемуся – исполняют требования орфографических словарей с механической педантичностью, для стиля убийственной. ... «Мы на это не согласные», – говорит в повести пожилая крестьянка. Корректор не удостаивает автора вопроса на полях. Речевая характеристика не занимает его; ему известно, что «мы не согласны» – правильно, а «мы несогласные» – неправильно. И все тут. «Не согласны», – исправляет, то есть жестоко искажает, он. Он столь же враждебен разговорным оборотам речи, столь же предан арифметике, как самый заядлый из редакторов-упростителей. «Костя заглянул в трактир и хватил малость для храбрости», – пишет автор исторического романа. Корректор подчеркивает «малость». «Что спотыкаешься, раззява?» – шпыняет один пьяный другого. Корректор подчеркивает «раззяву». Конечно, вместо «раззявы» «милостивый государь» звучало бы гораздо изящнее. До художественной же задачи – характеристики героя, места, времени – ему и дела нет. Орфографический словарь и какая-нибудь очередная издательская инструкция превращаются в руках у такого корректора в инструмент для искажения текста, любого – классического и современного. Ох я бы был автором, которому по инструкции правят «раззяву», да я бы окна пошел ночью побил в этой шарашкиной конторе! Но, конечно, расстреляли бы. Даже вот книжка про редактуру — а все равно про «стилистические разногласия с советской властью». Все хорошее почему-то оказывается против власти, а вся дрянь — за, ну что же такое! -
Книжный канал
Первая часть, 80-го года — путь фантастический. Самых крепких подростков отправляют через перевал к разбитому кораблю, подать сигнал о помощи. Перевал — это смерть. От холода, голода, чужих, от чего угодно. Но они пробиваются, хотя и не все. Дети-маугли попадают в корабль высшей цивилизации, цивилизации отцов. По рассказам взрослых они примерно знают, что там должно быть, но очень приблизительно. Объедаются консервами, берут оружие и идут назад. Передатчик сломан. Вторая часть, написанная в 1988 году — путь реалистический. Прилетают гуменоиды. Исследовательский корабль из полудня, с Павлышем. Он судовой врач, попал случайно в новый экипаж, полностью женский. Дрязги, капитан_ка его не любит, шу-шу-шу. Ну бабы! В коммунизме живут, а как были бабы, так и остались. Сразу бьет по мозгам несопоставимый масштаб проблем — смерть, кровь, размножение VS кто на кого как посмотрел, кто что подумал. Дальше это только нарастает — робинзоны снова отправляют подростков, теперь две группы: искать корабль спасителей и снова на перевал, ведь на корабле работает радио, которое может дать сигнал в пределах планеты. Почему подростков? Взрослые кто ослеп, кто без руки, кто без ноги. В ближнем лесу они еще выживут пару часов, но не более того. Мастерят воздушный шар. А спасители исследуют планету по инструкции, ругаются, развлекаются, находят даже первый корабль, удивляются, что за звери устроили такой срач внутри. По инструкции его надо уничтожить. В финале это всё спутывается в жуткий захватывающий клубок, читаешь, лихорадочно перелистывая страницы и сжимая кулаки. Цивилизованная, мытая капитан_ка даже не узнает человека в пробившемся к кораблю ребенке. Какая-то грязная обезьяна дерется с другими мерзкими тварями, фуй. Что за мерзкая планета. А для нас это Казик, вундеркинд, гений, постигший к своим восьми годам не только все земные науки, но и как в Аватаре, сроднившийся с планетой. Человек. Кончается всё хорошо, всех спасают, происходит воскресение мертвых и жизнь будущего века. В самом конце снова мастерская смена фокуса: вот ты смотришь глазами Салли, радист_ки корабля, и видишь толпу оборванцев, окруженную кучей чумазых детей. «Они что… Плодятся? Здесь, в этой грязной пропасти?» Но зрение опять переключается и: «Ну, разумеется, — вдруг поняла Салли, — если они живут, живут трудно, но остаются людьми, они должны приручать животных, ходить в лес, вскапывать огород. А чего же я ждала?» Поселок — отличная, великая книга. Про человека, про достоинство, про подвиг. Но все-таки, мне кажется, она еще и немножко про СССР. -
Книжный канал
Про бизнесмена Фому Так мужики говорят есть два выхода! Один фантастический, другой реалистический. Реалистический это дождаться, когда прилетят к нам гуменоиды и поднимут нас на ноги. А фантастический это самим вставать на ноги, под вашим руководством. -
Книжный канал
Но давайте про сюжет. После космического кораблекрушения группа выживших остается на негостеприимной планете. Робинзоны строят поселок и в нем живут. Год, два, десять лет. Помощи ждать неоткуда, планета чуть ли не затерянная, никто не знает, что они там. Подрастает первое поколение детей. Они знают цивилизацию только по рассказам взрослых, и вражеская планета для них — просто привычный фон детства, а детство у всех счастливое. Даже если деревья в ближайшем лесу хотят тебя убить. В поселке приходится придумывать названия всей этот окружающей нечисти, и они берут привычные — грибы, шакалы, одуванчики. И поначалу даже не понимаешь, что вообще происходит, когда рассыпанные грибы с писком пытаются забраться под землю, а одуванчик взрывается и выкалывает людям глаза. Все гнилое, скользкое, постоянно идет дождь, плесень (или что у них сходит за плесень) затягивает стены. Это как с нейрорецептами, про которые я говорил в начале. ИТЬ ЛУКОВЫЙ и СУПАРЬ — что-то чужое, богохульно неправильное. Переключение между точками зрения мастерское: вот ты видишь убогие покосившиеся хижины — это точка зрения взрослых, а для детей это родной поселок, дом. Ты видишь мерзкого ксеноморфома, нападающего на рахитичных детей, — а это ты после школы пошел с пацанами поиграть с козой. Их общество больно, заражено плесенью и отчаяньем. Кто-то еще надеется, кто-то гордо взял на себя «бремя белого человека», но большинство и раньше-то не были эталоном осознанности, и просто доживают, в вечных дрязгах и обывательской грязи. Это у взрослых. А у детей — да, конечно, взрослые говорят, что надо ходить в школу, надо учить это вот про Землю. Но кто ее видел, эту Землю? А вот бить шакала с одного удара — это круто. Круто быть охотником, круто иметь уважение и ловить восхищенные взгляды девушек. Скоро же жениться надо будет. Сохранять племя. Это в Поселке главное — как люди ведут себя, когда произошел пиздец. Полный, тотальный, навсегда. -
Книжный канал
Про «Поселок» Булычева Недавно ржали тут над нейрорецептами: Оцените только названия: КРЕВЕТКИ ИЗ ГУСЕЙ ЦЫГАНСКИЕ СУПАРЬ ИТЬ ЛУКОВЫЙ И блюдо дня: ГРИБНОЙ ШОВИНИЗМ (18+) Гриб? емкость для отвара, 17 больших свиных фаршей 2–3 картофелины, 2 стакана воды улучшенной жирности украсть перец 1 свиной жир ИТЬ ЛУКОВЫЙ и СУПАРЬ — это же точно что-то из русской фантастики, не то Стругацкие, не то Кысь, не то Поселок Булычева. Вот про Поселок и расскажу. Лично я его считаю лучшей книжкой в русской фантастике. Я не один такой: почитайте хоть рецензии на фантлабе. Их много, и почти все похожи: кто-то пишет обстоятельно, с аргументами, кто-то эмоционально (Люблю! Люблю!), но все сходятся — это великая книжка. Есть у меня одна мысль, попытаюсь ее объяснить. Кир Булычев — это Алиса, в первую очередь. Потный вал народной любви, мультики, фильмы, все их смотрели в детстве и теперь любят хотя бы за это. Еще есть Гусляр — сборники смешных фантастических рассказов, про обывателей советского городка Гусляра, раз за разом натягивающие свою обывательскую советскую мерку на всякое волшебное. А роман у Булычева, по большому счету, один — Поселок. Да, формально есть еще парочка в 70-80-х гг., но они какие-то невнятные и в целом на фоне сотен повестей и рассказов полностью теряются. Еще есть конечно, 90-е, когда Булычев зачем-то стал писать именно романы, и написал аж 16 штук. Я их не читал, но там, кажется, произошло то же, что и с советскими режиссерами. Давит тебя злая цензура — снимаешь Иронию судьбы, перестала — снимаешь какой-то такой пахучий кал, что всем вокруг становится очень неловко. Поселок! Формально он входит в цикл о Павлыше, это такие повести про судового врача космофлота, вполне крепко сбитые и интересные. Будущее, полдень XXI век, все дела. Коммунисты очень переживают, как бы им применить способности на благо общества, а потребностей у них отродясь не было. Первая часть Поселка была написана в 1980 году, и публиковалась как отдельная повесть, и только вторая, где появляется Павлыш, включила книжку в цикл и завершила историю. Год издания, таким образом, 1988. Интересный год! Перестройка. Стабильности нет, террористы (семья Овечкиных) опять захватили самолет. Повесился Легасов, вывод войск из Афганистана, закон о кооперации. Рейган в Москве. Узников психбольниц выпускают из, соответственно, психбольниц, христиане открыто отправляют религиозную нужду на площадях, и это даже показывают по телевизору. Каждый месяц с неба валятся самолеты. Режут армян. Кончается год землетрясением. На фантлабе много комментаторов ругают именно позднее дополнение, видят шов между первой и второй частью: «А вот вторая часть скорее разочаровывает. Такое ощущение, что автор просто решил поэксплуатировать успешное произведение, дописав к нему ненужный, наспех сделанный кусок». Действительно, разница заметна: первая часть, Перевал, выверенная, точная, идеальная зарисовка жизни дикарей. Вторая — экшон и рояли из кустов. -
Книжный канал
Уфф. Возвращаемся к Салтыкову-Щедрину. Его француз, «по рассмотрении оказавшейся девицею», был настолько экстравагантен, что не просто ел лягушек, как любой «француз убогой», но и дошел до вершин вычурности — ел «давленину». Насколько это идиотская, наглая, мрачная и тупая шутка! «Французы конченые, хуйню всякую едят, лягушек, трупы. Эстеты, хули, нам не понять». Да это практически анекдот «Аристократы»! Это жуткое, страшное, бесстыдное мурло, которое если и представлять где-то, то только на современной стендап-сцене, что-то вроде Дага Стенхоупа. -
Книжный канал
Первый контекст — француз в России. Их было много, бежали в основном от разных революций, увековечены Пушкиным в Евгении Онегине («Monsieur l'Abbe, француз убогой») и на Черной речке. Тут довольно просто, ну француз и француз, комичный дурачок, глупый, но важный, с претензией на высокое, а на самом деле вертлявый распутник. Второй контекст — давленина. Тут очень издалека надо зайти, приготовьтесь. Во всех человеческих обществах есть пищевые запреты. Почему-то людям обязательно надо придумывать какие-то штуки с едой, эту еду есть, а эту наоборот, не есть никогда. Может, они в каменном веке так своих отличали: Мы клан медевядя, мы не едим, соответственно, медведя! Мы клан свиней, не едим свиней! Пшеница, добрый вечер, едим безглютеновые маффины. Мы клан молочный, латте пьем на кокосовом! Евреи не едят свинину и рыбу без чешуи, мусульманам запрещена свинина и алкоголь. Даже у твоей мамаши в голове железно вбиты списки «полезной» и «вредной» пищи. Пища «полезная» угодна богам/партии/тетке из телевизора. Чаще всего это хлеб (блюдо из зерновых в виде губки для посуды) и подозрительный на вид непрозрачный суп. В список «вредной» попадают слишком тонко нарезанная жареная картошка, котлета в булке, курица с салатом в лаваше, лимонад определенных марок. Корни! Христиане стали новым игроком на этом поле и решили перевернуть игру: взяли популярный пищевой запрет — на мясо, и сказали: «Короче так, мясо мы не едим. Но! Внимание! Иногда едим! Один день едим, другой не едим, потом долго-долго не едим, потом опять едим, хоба!» Новаторство и свежесть идеи (временной запрет вместо постоянного) быстро оценили, и христианство начало завоевывать планету. Все было хорошо до Великой схизмы 1054 года, когда вдрызг разругались православные и католики. Один из пунктов ругани был как раз пищевой запрет — запрет на кровь. Католики настаивали, что че такого, отменили же уже всё, у нас новые порядки! Опять же польские товарищи очень кровяную колбасу уважают. Православные плевались и воздевали руки, пиздец, уже кровь едят, совсем совести нет у людей. Так и пошло, остался у православных один запрет — не есть кровь. А это значит, что кровь с туши надо обязательно спускать. Не совсем как у евреев, где есть целая куча правил, кто, как, каким ножом должен это делать, но вроде того. То есть если ты, например, оленя сбил машиной, то есть его нельзя — это давленина. «Иже яст мертвечину, или зверохищное ... или кровь, или удавленину ... священник убо извергается, мирский отлучается». Отлучение от церкви на два года, большое дело. -
Книжный канал
Про давленину и Салтыкова-Щедрина Всплывал тут где-то в постах Салтыков-Щедрин. Вспомнил одну шутку из него, очень смешную. (дальше будет 20-минутное объяснение шутки) Сначала сама шутка: «В 1815 году приехал на смену Иванову виконт дю Шарио, французский выходец. ... Ел сначала все, что попало, но когда отъелся, то стал употреблять преимущественно так называемую нечисть, между которой отдавал предпочтение давленине и лягушкам». История одного города, глава «Поклонение мамоне и покаяние». Не смешно? Не поняли? Это Россия! Сначала чуть-чуть про Салтыкова-Щедрина. Была уже эта мысль в посте про Ильфа и Петрова, что если держишь в голове контекст, начинаешь читать сатириков совсем по-другому. В школе все читали про мужика и двух генералов: ну чето так, смеяться после слова лопата. А все безумие и ад жопы, в который проваливаешься, когда читаешь Щедрина уже с бэкграундом, как-то проходят мимо. Не хватает контекста. История одного города — сборник безумных историй, пародийная летопись города Глупова, где губернаторы сменяют один другого. Там вообще много ада, но сейчас нас интересует виконт дю Шарио, Ангел Дорофеевич. -
Книжный канал
Что делать, если нет времени на чтение? Это уже второй подход к теме, первый был в посте про Хованского. Напомню, что мой ТЕЙК состоял в том, что книжка — это сразу много контента, который ни в один сериал не влезет. В чатике после поста было довольно интересное обсуждение, где эту мысль дополнили: писатель перекладывает рендер на читателя, и, соответственно, у всех рендер разный. У кого-то будет трассировка лучей и 4К, а кто-то будет ехать на пердящих минималках в 15 FPS. Вопрос действительно сложный и очень уж субъективный. Как ты объяснишь человеку, что это хорошая книжка (люби песню.жпг), если он засыпает через 15 страниц? Никак. Нужно себя заставлять читать? Внезапно, да. Как бы это не противоречило всему вышесказанному. Я прекрасно знаю, как чтение может быть трудом. Как рассказывала Дина Ивановна, мой достославный преподаватель зарубежной литературы, в юности, когда она только начала преподавать на филфаке, она жила в общежитии и читала «Историю Тома Джонса, найденыша». И когда, наконец, дочитала, ее маленькая дочка выбежала в коридор и кричала, прыгая на одной ножке: «Мама дочитала! Мама дочитала!» Мне самому однажды перед экзаменом пришлось прочитать «Петербург» Белого за 12 часов. Это было, мягко говоря, испытание. Нужно ли читать «Тома Джонса, найденыша»? Это даже не кирпич, это пеноблок из бумаги, удивительно занудно описывающий половые приключения Тома Джонса (найденыша) в 1749 году. Да боже упаси. Петербург вот стоит прочитать, но точно не за 12 часов. Но всё это «разгоняет видеокарту», то есть позволяет потом видеть в книжке то, за что ее можно полюбить. Как и в любом хорошем развлечении, читатель во многом развлекает себя сам — чем больше у него «начитанности» (не в прямом значении, а по аналогии с «насмотренностью» в кино), тем ему интереснее. Есть вообще жуткие книги, которые, как какой-то артефакт из Гарри Поттера, сначала высасывают твою энергию, а потом возвращают ее, но больше, чем взяли. Там чтение превращается в работу, но работа вознаграждается. Лично у меня давно выработался своеобразный режим: я долго читаю всякое очень приятное — фэнтези, сайфай, детективы янг адалт и прочее. Ну вы и сами поняли по этому каналу уже. Чувствую себя примерно как робот-гедонист из Футурамы — сладкий виноград запихивают в рот. Но я не просто развлекаюсь! Я коплю ресурс. Когда сласти надоедят до ужаса, я уже могу обратиться к чему-то сложному (снимаю с полки Улисса, читаю 5 страниц и ставлю обратно). Выводы и практические советы: не читайте книжки, которые жрут ваш ресурс, если его мало. Читайте аддиктивную, развлекательную, мусорную литературу. Это база! На которой и вырастет то, что научит вас читать Улисса и не морщиться. Внезапно окажется, что и время есть на какое-нибудь дженерик-фэнтези или что вам там нравится, а потом и не на дженерик, а потом и не на фэнтези. И да, читайте во время еды и в ванной, а то когда еще, действительно. -
Книжный канал
Прочитал Криптономикон Нила Стивенсона. Оказалась вообще не та книжка, которую ожидал. Я Стивенсона люблю, хотя читал очень выборочно, Анафем вот не читал. Но кое-что читал, и у меня в голове сложились две его взаимоисключающих грани. Первая — это ПИЗДЕЦ-ПИЗДЕЦ. Максимальный пафос, ужас и превозмогание. Как в Семиевии, где закрытое в единственном корабле умирающее человечество жрет друг друга, а бывших президентов водят на цепи, вставив в нос болты, как цак из Кин-дза-дзы. И вторая грань — юмористическая. Как во Взлет и падение ДОДО — ржешь до слез, читая про внедрение кипиай для ведьм, перебрасывающих людей во времени. Криптономикон у меня четко проходил по первой категории. Страшное название, на обложке пафосный знак, ого, Криптономикон! Видимо, какие-то страшные ужасы. Оказалось что-то среднее, тепл, а не горяч и не холоден. Вялое повествование перемежается юмористическими вставками и вставками пиздеца-пиздеца. Коротенькие смешные эссе действительно смешные, как про зубы (в комментах покажу). Вставки пафосные достаточно пафосны — про морпеха на фронтах 2МВ, про бои с японцами и т.д. А все остальное — какая-то муть. Несколько сюжетных линий, две военных (одна про морпеха, другая про расшифровщика немецких кодов), одна современная (про криптостартап). Я так понимаю, кому-то отдельно будет интересно читать про то, как люди представляли себе криптостартап в 2000 году. Много про математику и программирование, какая-то программа на Pearl даже в приложениях. Это круто, конечно, но немножко скучно. -
Реклама
-
Книжный канал
Последнее — стихотворение, написанное на пароходе, увозящем Тэффи навсегда из России. Его пел Вертинский, и, как пишет Одоевцева (врет опять, наверное), пели идущие в атаку белые полки: О ВСЕХ УСТАЛЫХ К МЫСУ ЛЬ РАДОСТИ, К СКАЛАМ ПЕЧАЛИ ЛИ, К ОСТРОВАМ ЛИ СИРЕНЕВЫХ ПТИЦ — ВСЕ РАВНО, ГДЕ БЫ МЫ НИ ПРИЧАЛИЛИ — НЕ ПОДНЯТЬ НАМ УСТАЛЫХ РЕСНИЦ. МИМО СТЁКЛЫШКА ИЛЛЮМИНАТОРА ПРОПЛЫВУТ ЗОЛОТЫЕ САДЫ, ПАЛЬМЫ ТРОПИКОВ, СОЛНЦЕ ЭКВАТОРА, ГОЛУБЫЕ ПОЛЯРНЫЕ ЛЬДЫ... И ВСЕ РАВНО, ГДЕ БЫ МЫ НИ ПРИЧАЛИЛИ: К ОСТРОВАМ ЛИ СИРЕНЕВЫХ ПТИЦ, К МЫСУ ЛЬ РАДОСТИ, К СКАЛАМ ПЕЧАЛИ ЛИ — НЕ ПОДНЯТЬ НАМ УСТАЛЫХ РЕСНИЦ. НЕ ПОДНЯТЬ НАМ УСТАЛЫХ РЕСНИЦ. -
Книжный канал
«Воспоминания» — про исход. Тэффи с Аверченко едут в Киев, как бы для концертов, но на самом деле — убежать от большевиков. Кровь, голод, холод, удары прикладов в двери — скоро все закончится. В Киеве, говорят, есть и цивилизация, и работающая полиция, и даже еда. Просто в магазинах лежит еда, платишь деньги и берешь ее! Ну может, привирают, конечно. Я уже писал про это — бывают странные сближенья. На Киев идет Петлюра — Тэффи едет в Одессу. Там встречает «диктатора Одессы», Гришина-Алмазова. До своего губернаторства он был первым главнокомандующим Сибирской армией, при нем был покорен Барнаул и расстреляны без суда на Горе большевики — Цаплин, Присягин, еще кто-то. Если ехать из Барнаула в Новосибирск на электричке, там будут и Цаплино, и Присягино — деревни, где красные с боями отступали. Последний бой был на Старом мосту, где красные разобрали два последних пролета и поставили пулемет. Белочехи обошли их через Гоньбу и Бобровку и сбросили в Обь. Странные сближенья, действительно. Есть по-настоящему страшные страницы. По дороге в Киев их снимают с поезда большевики и заставляют Аверченко и Тэффи выступать с юмористическими рассказами перед осоловелой солдатней с заскорузлыми от крови руками. Главбольшевик, в шубе не по размеру, с кровавой дыркой на спине, после концерта милостиво отпускает их. И как пробирает, когда вдруг во всем этом появляется смех. Например, антрепренёр Гуськин, который, как факир, забалтывает убийц своим вывернутым языком, и довозит живыми до Киева, через большевиков и ковидныегриппозные карантины: – Карантин? Какой там карантин, – бессвязно лепетал Гуськин. – Это же русские писатели! Они так здоровы, что не дай бог. Слышали вы, чтобы русский писатель хворал? Фа! Вы посмотрите на русского писателя! Он с гордостью выставил Аверченко и даже обдернул на нем пальто. – Похож он на больного? Так я вам скажу: нет. ... – Главное дело, не забудьте сказать, что я прежде всех сидел в карантине, – внушительно сказал он мне. – Еще вздумают меня тут задерживать! Я свою мамашу уже пять месяцев не видал. И, повернувшись к изумленным офицерам, заявил официальным тоном: – Я нахожусь уже пять месяцев вне матери. ... – А вы, Гуськин, не женаты? – Нет. – Отчего? – У меня слишком высокие требования от девушки. – Какие же требования? – Во-первых, дебелость. И взбалмошный исход из Одессы: Из парикмахерской выскочила знакомая дама. – Безобразие! Жду три часа. Все парикмахерские битком набиты… Вы уже завились? – Нет, – отвечаю я растерянно. – Так о чем же вы думаете? Ведь большевики наступают, надо бежать. Что же вы так нечесаная и побежите? Зинаида Петровна молодец: «Я, говорит, еще вчера поняла, что положение тревожно, и сейчас же сделала маникюр и ондюлясион». Сегодня все парикмахерские битком набиты. Ну, я бегу… Одоевцева пишет, что потом, в Париже, в вечной эмигрантской нищете, Тэффи было тяжелей других — безошибочно узнаваемое ОКР превращало её и так не простую жизнь в настоящий ад. Как выйти на улицу, когда там надо сосчитать все тротуарные плитки, окна в домах, машины. -
Книжный канал
Прочитал воспоминания Тэффи. Так и называется, «Воспоминания», 1930 год издания, Париж. Если вы вдруг не знаете, кто такая Тэффи, то стыдно должно быть, вкратце расскажу. В начале XX века Серебряный век был не только в поэзии, но и в области менее возвышенной — в юморе. Разве что не уверен, что перед ним был какой-то золотой — кто был перед Чеховым? Салтыков-Щедрин вспоминается, злоязычный вице-губернатор, но как-то рука не поднимается его в «золотой век» записывать. В общем, вдруг внезапно расцвело, как вообще всё цвело в то время. Издавать юмористический журнал было как сейчас вести ютуб-канал — у любого дурака есть, пока полиция не прикроет. Естественно, журналы были поменьше и побольше, а самым большим и важным был Сатирикон . Ну какой бы пример привести? Это как ЧБД год назад — все смотрят, обсуждают, эстеты воротят нос, а каждый участник рубит миллионы на концертах. Главным там был Аверченко, но не меньшей звездой была Тэффи, Надежда Лóхвицкая. Как минимум потому что женщина — круто же, писательниЦА, буду ее фанатом. Слава была огромная — не такая, конечно, как у Северянина, которому поклонницы на гастролях выпрягали лошадей и сами тянули коляску до гостиницы. Но были, как минимум, конфеты «Тэффи»! Ни у кого не было своих конфет, даже у Айседоры Дункан!