ReadMe.txt. Страница 6

Приятно осознавать, что новейшие тенденции в составлении заголовков передовыми нашими изданиями, а также азы, так сказать, социального медиа маркетинга предсказала ещё сто лет назад Надежда Александровна Тэффи:

Писали так:

«Обращаем внимание почтеннейших покупателей на нашу сельдь нежного засола».

Теперь:

«Всегда и всюду требуйте нашу нежную селедку!»

И чувствуется, что завтра будет:

«Эй ты! Каждое утро, как глаза продрал, беги за нашей селедкой».

Поговорим про правёж и русскую поэзию.

Правёж — выбивание долгов. В буквальном смысле «выбивание». До 1717 года, пока Петр I не отменил этот «азиатский», по мнению Карамзина, обычай, если человек был кому должен, но не мог или не хотел заплатить, его каждый день приводили к приказу, ставили в ряд с другими такими же, а потом вдоль них ходил мужик с батогами и бил всех по икрам.

Некоторых до мяса, а других — для виду. За взятку разрешали обернуть вокруг ноги лист жести (но надо было для виду кричать). Богатые же люди, которые не хотели отдавать долги, и вовсе отправляли подставных людей.

Русская литература, кажется, предпочла забыть это слово. Оно встречается за последние 300 лет очень редко. А в поэзии совсем редко.

В XVIII веке дважды: у Кантемира и Державина.

В XIX веке пять раз, причем один из них вы точно знаете — это ершовский «Конек-Горбунок» (Если ты недели в три
не достанешь мне Жар-птицу в нашу царскую светлицу, то, клянуся бородой, ты поплатишься со мной: на правёж — в решетку — на кол!)

Между 1875 и 1921 годами слово «правёж» вовсе отсутствовало в русской поэзии, зато потом прорвало.

Всего в XX веке оно встречается 14 раз. Из них — шесть раз в шестидесятых годах. Из этих шести — четыре приходятся на Иосифа Бродского, что делает его самым активно упомянающим «правеж» русским поэтом.

Приведу эти фрагменты:

1960:

Чиняя себе правёж,
душе, уму,
порою изведешь
такую тьму
и времени и слов,
что ломит грудь,
что в зеркало готов
подчас взглянуть.

1966:

Пусто рядить, лира, правёж. Муза устала.
Все прекратить! Мне невтерпеж. Сердца не стало.
Спорщик мой где? В окнах ни зги. Пусто на кресле
Дать по балде, чтобы мозги горлом полезли

1968:

Кто бы ни был виновен,
но, идя на правёж,
воздаяния вровень
с невиновными ждешь.

1970:

То судишь, то просто живешь,
но ордер торчит из кармана.
Ведь самый длиннейший правёж
короче любви и романа.

Любопытно, что стихи 1966 года называются «Подражание сатирам, сочиненным Кантемиром», а собственно у Кантемира мы и находим первое в русской поэзии упоминание «правежа» в сатире номер пять.

Известно, что в архангельской ссылке 1964-1965 гг. Бродский много читал русских поэтов XVIII века, включая того же Кантермира, и вообще высоко их ставил. Однако предположить, что он подхватил это слово именно тогда, нельзя. Ведь еще задолго до судилища 20-летний Бродский тоже использовал это слово (см. выше).

Возможно, он просто всегда тяготел к эстетике XVII-XVIII веков. Да сама идея методичной каждодневной пытки строго в рамках закона и правда, признаем, очень в духе Бродского.

«Перевод Пушкина на язык эгофутуристов» («Сатирикон», 1913). Автор — некий Г.Е., но всеми вроде как считается, что это была Тэффи:

Зима! Пейзанин, экстазуя,
Ренувелирует шоссе,
И лошадь, снежность ренифлуя,
Ягуарный делает эссе.
Пропеллером лансуя в’али,
Снегомобиль рекордит дали,
Шофёр рулит; он весь в бандо,
В люнетках, маске и манто.
Гарсонит мальчик в акведуке:
Он усалазил пса на ски,
Мотором ставши от тоски,
Уж отжелировал он руки.
Ему суфрантный амюзман,
Вдали ж фенетрится маман.

В 1934 году Марина Цветаева уравняла два очень разных вида существ: В «Курьере» [газета] были эльфы, то есть сильфы, и они кружились на поляне, а молодой человек, который ночевал в копне сена, потому что его проклял отец, вдруг влюбился в самую главную сильфиду.…

В 1934 году Марина Цветаева уравняла два очень разных вида существ:

В «Курьере» [газета] были эльфы, то есть сильфы, и они кружились на поляне, а молодой человек, который ночевал в копне сена, потому что его проклял отец, вдруг влюбился в самую главную сильфиду.

В 1998 году ту же штуку проделал и Андрей Вознесенский, когда говорил о Майе Плисецкой: «Ах, эти эфирные эльфы, эфемерные сильфиды всех эпох!»

Давайте разберем, почему они оба были не правы.

(1) Эльфы — как известно, древние существа народной мифологии. Сильфы же ровесники Ивана Грозного и вполне имеют своего автора.

В XVI веке после смерти Парацельса вышла его книга, где известный алхимик доказывал, что существуют духи земли, воды, огня и воздуха — соответственно, гномы, ундины, саламандры и сильфы.

Откуда Парацельс взял это слово, неизвестно. Скорее всего он составил вместе два слова sylvestris (лесной) и nympha. Но, может, и просто придумал его.

(2) В 1670 году вышел «Граф Габалис» — книга аббата де Виллара, французского мистика, где он изложил всяческие «тайны» алхимиков, розенкрейцеров и масонов, то есть в том числе и пересказал для широкой публике Парацельса.

Известно, что «Граф Габалис» имел мощное влияние на западноевропейскую литературу следующих 200 лет — от Александра Поупа, который написал в 1717 году Rape of the Lock («Похищение локона») до Шарля Бодлера и Анатоля Франса.

Словом, сильфы, а также ундины и саламандры заполнили литературный рынок Европы в XVIII веке. А аббата де Виллара, кстати, закололи разбойники.

(3) Русская культура подхватила сильфов и сильфид (допридуманный феминитив!) оперативно.

Например, у Державина:

На ветвях своих качают
Теплы, легки ветерки;
Сильфы резвятся, порхают,
Зелень всюду и цветки

(4) Плавно это перетекло в золотой век русской поэзии. Сильфов мы находим буквально у всех: у Батюшкова (сильф прекрасный… о Душеньке бренчит), у Кюхельбекера (он явится в лугах сильфидою прелестной), у молодого Тютчева (где приютилась сильфида моя) и у Пушкина (нежным взором вы Армида, легким станом вы Сильфида).

(5) В 1832 году в Париже вышел балет «Сильфида» по модной новелле о духе воздуха — все это логически вытекало из пункта (2). В 1837 году суперпопулярный балет поставили и в России.

(6) В середине XIX века в русской прозе довольно много сильфов и сильфид, так как образованная публика знала их по причинам (3-4) и (5): у Гончарова в «Обрыве» и «Обыкновенной истории», у Чернышевского в статье, у Тургенева в «Дворянском гнезде», у Салтыкова-Щедрина в «Истории одного города» и так далее.

(7) В 1909 году в дягилевских русских сезонах поставили балет Фокина «Шопениана» с адаптированным для европейского зрителя называнием Les Sylphides. Для полноты ощущения отчасти ремейка балета 1832 года из (5) даже костюмы воспроизвели по литографиям.

(8) «Сильфиды» были хитом во Франции, а затем и в Большом — как до, так и после 1917 года. Поэтому у писателей и поэтов Серебряного века — новый бум сильфов. Мы находим их у А.Белого, Гумилева, Чуковского, Эренбурга, Вагинова, Мережковского.

И даже у (!) Маяковского в «Бане» (1930): Это вы хорошо заметили — сильфиды. Надо открыть широкую кампанию. Да, да, да, летают разные эльфы… и цвельфы [придуманное слово].

Марина Цветаева тоже уравняет эльфов и сильфов всего через несколько лет после. Это и не удивительно. Ведь алхимические таинственные духи воздуха свелись в итоге к каким-то крылатым балеринам, сказочным миниатюрным существам вроде эльфов. [Парацельс сделал бы фейспалм, думаю]

У меня сегодня вышла небольшая подборка стихов в «Полутонах»

(1/2)

В 2019 году школу номер 16 в Анапе назвали имени генерала Гудовича. Это был удивительный человек, старый екатерининский граф со своими причудами. За пару лет до войны двенадцатого года его назначили московским главнокомандующим.

На своем посту он ненавидел две вещи — очки и троечную упряжу. Никто не смел являться к нему очках, да даже и в чужих домах он всякого встреченного в очках заставлять их немедленно снимать. А что до лошадей: в те годы приезжавшие в старую столицу на тройках вынуждены были отцеплять одну лошадь у заставу, чтобы не попасть в полицию за неповиновение.

Продлилось все это не долго. За месяц до вторжения французов Гудовича, которому перевалило за 70, отправили на пенсию.

Позже дом Гудовича, который тот построил в двух минутах ходьбы от своей работы (то есть от нынешнего здания мэрии), на углу Брюсова переулка и Тверской поделили пополам его сыновья — Кирилл и Андрей.

Дочь Андрея, Анна Андреевна, вышла замуж за Николая Трубецкого, который был известным славянофилом-католиком, а потому переехал постоянно жить в Париж на бульвар Клиши, где они по воскресеньям принимали богему (например, часто к ним заезжали Иван Тургенев и Полина Виардо).

В России же в честь Анны Андреевны муж назвал подмосковное имение Аннино (сейчас одноименная станция метро), а ее пожилой папенька промотал большую часть денег на всякую ерунду, например, на медвежьи шкуры для прислуги. Любопытно, что в будущем Анна Андреевна и ее муж-славянофил пойдут той же дорогой, то есть вдобавок к парижской квартире на бульваре Клиши они купят имение Бельфонтен и наймут туда 41 человека прислуги и потратятся вдрызг так, что Тургенев будет писать Виардо: «Похоже, что крах полный — продают все, мебель, серебро — князь в отчаянии, княгиня обнаруживает большое самообладание».

Тем временем чтобы на что-то жить пожилой Гудович на своей половине дома стал сдавать квартиры, и в 1847 году у него квартировал модный молодой человек Сухово-Кобылин, чья старшая сестра как раз в те годы становилась известна как писательница и критикесса и уже публиковалась в «Современнике» под псевдонимом Евгения Тур, о чем мы понятия не имеем, поскольку наш литературный канон уверен, что до Ахматовой женщин в русской словесности тупо не было.

Сам Сухово-Кобылин, тогда тридцати лет, еще не определился со своей жизнью. Он вернулся после нескольих лет скитаний по Европе с французской любовницей Луизой Симоной-Деманш. Она также квартировала в доме Гудовича (на той же половине Андрея у нее были своя пять комнат).

Вечером 7 ноября 1850 года Луиза вышла из дома на шумную Тверскую улицу — и пропала. Через несколько дней ее труп нашли у Ваганьковского кладбища. Все драгоценности и деньги были при ней: убийцы ничего не взяли.

Дело расследовали семь лет, подозревали самого Сухово-Кобылина , его слуг, которые то признавались в убийстве, то брали показания назад, то оговаривали барина, черт-те что, словом, а еще подозревали Надежду Нарышкину, которая вроде как тоже состояла в связи с Сухово-Кобылиным и которая, едва ее вызвали на допрос, уехала в Париж и там от Сухово-Кобылина родила дочь, которую назвала Луизой — так же, как убитую француженку, вот тебе совпадение.

Можете почитать подробнее о деле по запросу «дело Сухово-Кобылина». Сейчас вроде как принято считать, что он не убивал Луизу, но семь лет мытарств с российской судебной системой сделали его модным драматургом. Он написал трилогию пьес, основанную на этом неприятном опыте — «Свадьба Кречинского», «Дело» и «Смерть Тарелкина».

В 1903 году Сухово-Кобылин умер на юге Франции. За год до этого Всеволод Мейерхольд вместе с группой актеров ушел из Художественного театра и уехал в Херсон, где создал товарищество Новой драмы.

(2/2)

Мейерхольд всю жизнь ставил Сухово-Кобылина. Собственно в то же сезоне 1903-1904 они поставили «Дело» в Херсоне. В 1917 году все три части он ставил в Александринке. А в 1932 году его постановка «Свадьбы Кречинского» в Ленинграде и вовсе стала сенсацией.

Интересно, думал ли Мейерхольд об убийстве Луизы Симоны-Деманш в те годы, каждый раз когда он выходил из дома? С 1928 года он жил вместе с женой Зинаидой Райх (до этого она была женой Есенина) в доме актера по адресу Брюсов переулок, 12. Дом этот стоял наискосок от бывшего дома Гудовича, на который до революции новые владельцы Миклашевские налепили свой герб с непропорциональным казаком и львом и надписью In Deo spes mea («в Боге надежда моя»).

В июне 1939 года в эту квартиру пришли с обыском, и в тот же день Мейерхольда арестовали в Ленинграде. Его пытали три недели, после чего он подписал нужные бумаги. Вот, что он писал Молотову: «Меня здесь били — больного шестидесятишестилетнего старика, клали на пол лицом вниз, резиновым жгутом били по пяткам и по спине, когда сидел на стуле, той же резиной били по ногам […] боль была такая, что казалось, на больные чувствительные места ног лили крутой кипяток».

В 1940 году по решению Политбюро, подписанному лично Сталиным, Мейерхольда расстреляли. Всего в том решении № II 11/208 было 346 имен.

За полгода до этого, 15 июля 1939 года, при загадочных обстоятельствах в той же квартире была убита Зинаида Райх.

Ее дочь через пять дней писала в письме: «…маму убили в ночь на 15-е июля. Её уже похоронили на Ваганьковском кладбище недалеко от могилы Есенина. Почти никто не пришёл, были родные и несколько посторонних почти людей; из тех, кто ходили всегда, никто не пришёл… Они ничего не взяли, не ограбили, они пришли, чтобы убить и ранили 7 раз около сердца и в шею, и она умерла через 2 часа».

Параллелей с делом Луизы Симоны-Деманш достаточно: тоже Ваганьковское кладбище, тоже не взяли ценности, и тоже дело не раскрыто по сей день (хотя все думают на НКВД, разумеется).

Но, чтобы параллелей было еще больше, летом 1941, когда уже когда начались первые бомбежки Москвы дом Гудовича перекатили на 50 метров от Тверской улицы вглубь Брюсова переулка. Сейчас это здание министерства науки и образования по адресу Брюсов, 21, и на нем по-прежнему висит табличка с непропорциональным казаком, львом и надписью In Deo spes mea.

Если зайти в Брюсов переулок с Тверской, то теперь ровно справа — дом, где убили Луизу, а ровно слева — дом, в котором убили Зинаиду. Все пришло в равновесие

Глубоко психологичные куплеты из водевиля Грибоедова и Вяземского «Кто брат, кто сестра, или Обман за обманом» (1824) помимо очевидной отсылки к La vida es sueño Кальдерона позволяют нам наконец узнать как издревле на Руси называли сабскрайберов. А называли их сускребентами!

Жизнь наша сон! Всё песнь одна:
Или ко сну, или со сна!

Одно всё водится издавна:
Родятся люди, люди мрут,
И кое-как пока живут.
Куда как это всё забавно!
Как не зевать? Всё песнь одна:
Или ко сну, или со сна.

Иной зевает от безделья,
Зевают многие от дел.
Иной зевает, что не ел,
Другой зевает, что с похмелья!
Как не зевать? Всё песнь одна:
Или ко сну, или со сна.

Актер в своей зевает роле,
Зевотой зритель давит свист,
Зевая пишет журналист,
А сускребент зевает боле!
Как не зевать? Все песнь одна:
Или ко сну, или со сна.

Я холост был, зевал без счета,
Подумал завестись домком
И взял жену, чтоб жить вдвоем,
И вдвое забрала зевота!
Как не зевать? Всё песнь одна:
Или ко сну, или со сна.

Как странно шла моя мысль.

Я читаю «Легенду о Сан-Микеле» Акселя Мунте (представьте что-то среднее между Чеховым и булгаковскими записками врача с той поправкой, что автор швед, который лечит в Париже и дружит с Мопассаном, но мечтает жить на Капри, но не с Горьким, нет). И у Мунте меня зацепило место, где он рассуждает о смене эпох: древние греки, пишет он, вообще красили Афродите волосы в синий цвет, можете, мол, представить себе волосы — и в голубой цвет! Я посмеялся и выписал себе изучить вопрос с синими волосами в русской литературе.

Полез в Корпус. Нашел совсем странные два примера:

— У Полевого в 1834 году: …если ты тронешь дочь свою хоть синим волосом, то вот тебе бог порукой, что я волоска в бороде твоей не оставлю
— У Фонвизина в 1764 году: …я не дам синего волоса на него пасть.

Смысл вроде бы понятен, но почему синий?

Нашелся еще один пример, посовременнее и у Твардовского: «…там еще много есть кой-чего, чего я ни на синь-волос не тронул». И именно эта конструкция с дефисом и дала ключ к разгадке.

Синь-волос или синий волос это более редкая версия, скорее даже аналогия, выражения синь-порох (ни синь-пороха). Синь-порох это черный прах. Виноградов в своей «Истории слов» поясняет: «Синий порох в глаза в качестве образа получает значение `мельчайшее, малейшее количество', с отрицанием — `нисколько' (как одна порошинка в глазе)». Почему синий здесь это черный, кстати, понятно не до конца. Виноградов приводит средневековое слово «синец» в значении «эфиоп».

Дальше. По конструкции дефис тут не нужен. Ни синя пороха это как среди бела дня или увидал красну девицу. Со временем выражение стало устойчивым и замылилось, поэтому краткое прилагательное в начале склонять перестали и добавили дефис.

Именно в таком виде выражение можно найти в русской классике:

— у Гончарова в «Обыкновенной истории» («вы у меня, что синь-порох в глазу!»)
— у Лескова в «Житии одной бабы» («все, все до капельной капельки, до синь-пороха ему рассказала»)
— в «Войне и мире» Толстого («что ж, говорит, лежит, говорит, ихний-то, как бумага белый, чистый, ни синь пороха не пахнет»)
— у Тургенева в «Несчастной» («ничего решительно! ни синь-пороха! ни единого клочка бумаги!»)
— у Чехова в рассказе «Хирургия» («сел намедни со старухой чай пить и — ни боже мой, ни капельки, ни синь-порох, хоть ложись да помирай») — обратите внимание на неправильное грамматическое использование
— у Горького в «Городке Окурове» («помру — и ни синь-пороха после меня не останется»)
— у Тэффи в «Веселой вечеринке» («упадет, говорит, на старуху спичка, ее как синь-порох взорвет») — обратите внимание на игру слов
— у Бунина в «Святых» («хлеба ни синь-пороха не осталось для пропитания»)

Одно из последних вхождений в корпус у Юлия Даниэля в конце 1960-х в «Письмах из заключения»: «Я чувствую себя после таких самообузданий, как после хорошей драки — сердце колотится, в глазах темно, и никакого тебе чувства юмора, ни синь-пороха».

В классической русской литературе можно несколько раз встретить песенку «Мальбрук в поход собрался» (в другом варианте — Мальбруг). Казалось бы, причем тут Уинстон Черчилль, сигареты … и «Слово о полку Игореве».

Для начала примеры. Именно ее «фальшивым и старческим голосом» поет у Толстого Андрею Болконскому отец: Malbrough s'en va-t-en guerre. Dieu sait quand reviendra (Мальбрук идет на войну. Бог знает, когда вернется).

Ее же Чичикову играет шарманка Ноздрева («Шарманка играла не без приятности, в средине ее, кажется, что-тио случилось, ибо мазурка оканчивалась песнею «Мальбруг в поход поехал», а «Мальбруг в поход поехал» неожиданно завершался каким-то давно знакомым вальсом»).

Дальше через запятую: Салтыков-Щедрин, Мандельштам, Андрей Белый, Паустовский. Даже в «Тихом Доне» был конь по кличке Мальбрук!

Теперь несколько удивительных фактов об этой песне:

— Ее герой — Джон Черчилль, первый герцог Мальборо. Речь о войне за Испанское наследство (шла параллельно с нашей Северной войной)
— Собственно Мальбрук это искаженное прочтение Marlborough
— Песня еще и отличный образец fake news. Она была написана по слухам о гибели герцога Мальборо, но на деле тот прожил еще 15 лет
— Песня написана французами, чтобы издеваться над англичанами. Но в XIX веке, напротив, ее использовали как пиар-оружие против самих французов. Например, в России во время войны 1812 года сочинялись «народные» переводы (в самом скромном — «собрался» рифмовалось с «обосрался»). А Бетховен и вовсе использовал этот мотив как тему Наполеона в «Битве при Витории»
— Собственно Уинстон Черчилль потомок того герцога Мальборо (Мальбрука). Непрямой, правда, но его родной дедушка был тоже герцогом Мальборо.
— Сигареты «Мальборо» тоже связаны с Мальбруком. Изначально они назывались Marlborough, по улице в Лондоне, названной в свою очередь в честь герцога Мальборо.

Если вы дочитали до сюда и все еще думаете, что не знаете мотив этой песенки, вы ошибаетесь. В середине XIX века сначала англичане, а потом и американцы написали новый текст на ее мотив — For He's a Jolly Good Fellow. Так что вы наверняка слышали «Мальбрука» в фильмах и сериалах!

P.S. Внимательный читатель спросит: а где «Слово о полку Игореве»? Окей. В 1850 году критик Дружинин в одной статье написал: «Кстати скажу, что один мой знакомый филолог, называвший филологические исследования щелкать языком, недавно еще читал мне диссертацию о том, что песня Мальбруг в поход поехал целиком заимствована из Слова о полку Игореве».

Как дойти до самой сути: метод Пастернака и метод Пелевина (дочитал сегодня его последний роман). А также немного эстетического манифеста о том, какое искусство нужно России сегодня

На не такой уже и модной теперь петербургской барной улице Рубинштейна на конструктивистском доме номер семь, в двух шагах от ультрамодного, напротив, гастробара Duo Asia висит мемориальная доске поэтессе Ольге Берггольц (правильно — с двумя «г»). Всякий живущий в России знает как минимум одну строчку из ее блокадных стихов:

Их имен благородных мы здесь перечислить не сможем,
так их много под вечной охраной гранита.
Но знай, внимающий этим камням,
никто не забыт и ничто не забыто.

Но если ничто не забыто, то давайте и правда — ничего не забывать. В мае 1937 года Ольга Берггольц, двадцатисемилетняя советская поэтесса, исключена из Союза писателей. Она проходила свидетелем по делу Аверхбаха (критик Авербах был родственником Ягоды). После серии допросов Ольга попала в больницу (примерно как это сейчас происходит в Беларуси, вы наверняка видели фото или видео), где у нее случился выкидыш — она была на позднем сроке беременности.

В феврале 1938 года ее первого мужа Бориса Корнилова расстреляли, а с самой Ольги обвинения сняли. Но ненадолго. В декабре 1938 года ее арестовали по обвинению «в связи с врагами народа» — снова на большом сроке беременности. После систематических побоев (опять же: реконструкцию этого можно наблюдать в минском изоляторе на улице Окрестина) она родила в тюрьме мертвого ребенка).

За решеткой Берггольц провела 171 день. Несмотря на пытки, она так и не признала себя виновной. 3 июля 1939 года она была освобождена и реабилитирована.
В 1940 году она вступила в ВКП(б).

В январе 1942 года ее второй муж умер от голода в Ленинграде. Она провела блокаду в городе и написала те самые стихи, строчку из которых мы слышим теперь каждый год.

Но тогда они понравились не всем. В мае 1945 года, через две недели после победы, ответственный секретарь ленинградского Союза писателей Александр Прокофьев громил ее с трибуны: «Я хочу сказать, что Берггольц, как и некоторые другие поэты, заставила звучать в стихах исключительно тему страдания, связанную с бесчисленными бедствиями граждан осаждённого города».

Согласитесь, справедливо, что некоторые слова в языке просто не приживаются. Как, например, «биргалка» у Чехова, то есть пивнушка (Bierhalle). Или как «тихогром» у Державина, то есть фортепьяно (forte — громко, пьяно — тихо).

Не менее честно и то, что некоторые слова устаревают за ненадобностью, так как сами обозначаемые ими явления уходят из нашей жизни. Совершенно простительно человеку не знать сегодня, кто такие «барская барыня» (старшая горничная) или «халатник» (старьевщик-татарин).

Но вот, скажите мне, по какой такой причине слово «докука» стоит в словарях нашего языка с пометкой устаревшее?

Докука к докучать относится, как скука — к скучать. И слово это звучит великолепно. Попробуйте прямо сейчас произнести его. До-ку-ка. Кончик языка совершает путь в три шажка вниз по нёбу, чтобы на третьем слоге, вы как-то почти по-детски улыбнулись.

Настоящим я призываю всех людей, думающих и говорящих по-русски, вернуть в свой живой и повседневный лексикон слово «докука». Оно имеет два значения: 1) навязчивая просьба; 2) надоедливое занятие. Давайте на примерах из русской классики разберем как его можно использовать прямо сегодня.

Вот, скажем, вас на удаленке подписали на двадцать восьмой зум-колл за день и вы, готовый взорать, говорите коту (как Набоков в русском автопереводе «Лолиты»): «Теперь я, кажется, достиг точки, где не могу избежать сей докуки». Но вы можете отключить видео и звук в принципе в зуме, что даст вам «возможность сесть в темном уголке и без всякой докуки прослушать свою оперу», как Чайковский (или чужую).

Или можно оригинально начать рабочий день с сообщения начальнику, как герой Замятина: «Я с докукой к тебе». Либо попробуйте можно закончить напряженное письмо в бухгалтерию в духе Лескова: «Не осудите за докуку мою».

Похожую фразу можно попробовать использовать и в общении с силовиками (мастер-класс от Достоевского): «С докукой к тебе, Иван Семеныч, статья небольшая, а просьба велика».

Для завсегдатаев твиттера подойдет фраза из «Мелкого беса» Сологуба: «Какая тягость! Какая докука!» (по любой вообще теме). Для инстаграма же их Сологуба лучше взять стихи (глубокомысленные…):

Я не хочу захоженных дорог, ―
Там стережёт зевающая скука.
И без того труд жизни слишком строг,
И всё вокруг ― несносная докука.

Впрочем, если вы транслируете нарратив о том, как вы успешно победили депрессию и тревожное расстройство лучше использовать тогда строку из Вяземского: дни наши без докук и ночи без тревог.

Идеально для сторис с пляжа. Если вы конечно доберетесь до пляжа в этом году!

Всем докука, пацаны!

Из протокола допроса Хармса в НКВД (за 10 лет до, в 1931 году):

Наша группа стала работать в области детской литературы с 1927-го года. В область детской литературы наша группа привнесла элементы своего творчества для взрослых, т. е. заумь, которую я в предыдущем протоколе назвал контрреволюционной. Наиболее заумными являются следующие мои детские произведения: «Иван Иванович Самовар», стихи «О Топорышкине», «Как старушка покупала чернила», «Во-первых и во-вторых» и др.

Есть такой хороший немецкий фильм Das Leben der Anderen. Или «Жизнь других» в русском переводе. Фильм про маленького невзрачного гэбешника, который сидит на прослушке видного и немного фрондирующего деятеля культура и постепенно проникается к нему симпатией, выгораживая его от своих начальников из штази. Для понимания, с кем и как работал Владимир Путин в ГДР весьма любопытно, да и просто хорошее кино — посмотрите, если не видели.

А вспомнил я про эту ленту, потому что размышлял о возможной героине для российского ремейка. Точнее созвучного аналога. «Жизнь Анты» — как вам?

В 1960 году Анна Ахматова написала пять строк «Памяти Анты»:

Пусть это даже из другого цикла…
Мне видится улыбка ясных глаз,
И «умерла» так жалостно приникло
К прозванью милому, как будто первый раз
Я слышала его.

Анта это Антонина Михайловна Оранжиреева, близкая подруга Анны Андреевны. В документах НКВД правда она записана под фамилией Оранжереева через «е», но, возможно, это просто описка.

Оранжиреева была внедренным сексотом, одной из десятка в писательской среде. И ее так никогда и не разоблачили. Более того, ей, например, многие отдавали свои запрещенные книги на хранение.

Ни Ахматова, ни кто-то еще не знали, что в КГБ лежала все это время такая бумажка, составленная в ноябре 1941 года в уже осажденном Ленинграде.

Тогда Антонина Оранжиреева была единственным свидетелем по делу Хармса. Вот, что она показала:

«Ювачев-Хармс в кругу своих знакомых доказывал, что поражение СССР в войне с Германией якобы неизбежно и неминуемо. Хармс-Ювачев говорил, что без частного капитала не может быть порядка в стране. Характеризуя положение на фронте, Ювачев-Хармс утверждал, что Ленинград весь минирован, посылают защищать Ленинград невооруженных бойцов. Скоро от Ленинграда останутся одни камни, и если будут в городе уличные бои, то Хармс перейдет на сторону немцев и будет бить большевиков. Хармс-Ювачев говорил, что для того, чтоб в стране хорошо жилось, необходимо уничтожить весь пролетариат или сделать их рабами. Ювачев-Хармс высказывал сожаление врагам народа Тухачевскому, Егорову и др., говоря, что, если бы они были, они спасли бы Россию от большевиков. Других конкретных высказываний в антисоветском духе Ювачева-Хармса я теперь не помню».

Через два месяца после этого допроса Хармс умер от голода в больнице «Крестов». Оранжиреева пережила его на 19 лет.

Интересно, виделась ли ей его улыбка ясных глаз?

До смерти Чехова семь месяцев. Он пишет другу: «…скучаю здесь в Ялте и чувствую, как мимо меня уходит жизнь и как я не вижу много такого, что как литератор должен бы видеть».

И дальше, в таком же минорном ключе, пишет про разных беллетристов того времени, чьи фамилии сегодня никому ничего не скажут. Последний в списке — Щеглов. Чехов замечает: «…Щеглов (автор военных рассказов) тоже забыт».

Иван Щеглов (настоящее имя — Иван Леонтьев) и правда вошел в русскую литературу в 1880-х по тому же маршруту, что и Гаршин с «Четырьмя днями». То есть через русско-турецкую войну. Только Щеглов воевал на Кавказе и печататься стал на пару лет позже, вот и вся разница.

Военная тема исчерпала себя быстро, тогда Щеглов стал писать на дачную и курортную темы, но и они оказались не бездонными. И тогда он переключился на коллег по цеху.

Зарисовки из жизни писателей были восприняты как пасквиль (Чехов писал ему про такую книжку: «дикая, изуверская повесть», «мракобесие 84 пробы»), и те же журналы, что еще вчера восхваляли его, дружно перестали печатать Ивана Леонтьева.

На закате жизни он пробовал писать заметки о Гоголе и Пушкине, но наибольшей популярностью пользовались его полные почтения воспоминания о Чехове, которого он пережил на семь лет.

Смешно, но в молодости и на волне первых успехов Щеглов не только ревновал к Чехову, но и даже подозревал того в воровстве идей.

Когда военная тема себя исчерпала, Щеглов развивал, как я писал уже выше, дачную тему. И одну серию юморесок он переделал в пьесу «Дачный муж» (1886). В Москве она провалилась в театре Корша, но в Петербурге и провинции пошла с успехом — и выражение «дачный муж» даже стало нарицательным. Даже и сегодня его иногда используют в речи.

«Дачный муж» это специфический феномен времен, когда сабёрбия уже появилась, а автомобили еще нет (по крайней мере массово), и даже богатый и средний класс добирался до своих дач на паровозах (тянет сказать: на электричках, но это очевидный анахронизм).

Из-за отсутствия машины (а также, добавим, современных доставок) петербургским и московским мужчинам приходилось на самих себе тащить все покупки и прочие вещи, проклиная все и обливаясь, видимо, потом.

Образ и правда смешной. И через три года после Щеглова у Чехова вышла тоже пьеска, или как он ее сам подписал «шутка в одном действии», — «Трагик поневоле (Из дачной жизни)». Главный герой там восклицает: «Какой я отец семейства? Я мученик! Я вьючная скотина, негр, раб, подлец, который все еще чего-то ждет и не отправляет себя на тот свет! Я тряпка, болван, идиот! Зачем я живу? Для чего?»

Вот еще одна показательная реплика: «Ты — муж, а слово муж в переводе на дачный язык значит бессловесное животное, на котором можно ездить и возить клади сколько угодно, не боясь вмешательства общества покровительства животных».

И… собственно на это Щеглов и обиделся. Решил, что Чехов «украл» у него дачного мужа. Ситуацию, видимо, усугубил шумный успех первой же постановки чеховского водевиля. Свою ревность он не скрывал. Позже Чехов писал ему: «Температуру наших отношений Вы понизили искусственно, вопреки законам метеорологии».

А зато потом, когда Чехов умер уже, Щеглов писал так в своих воспоминаниях: «Он советовал совсем откинуть третий акт [«Дачного мужа»], напичканный по его выражению «дешевой моралью», и заключить пьесу стоном дачного мужа, как доминирующим аккордом».

А выражение продолжило жить само по себе: в год смерти Щеглова в 1911 году Куприн пишет рассказ «Начальница тяги», в нем читаем: «Накупили конфет, тортов, волшебных фонарей, фейерверков, лыж, микроскопов, коньков и прочей дряни. Были похожи на дачных мужей. Но настроение наше начало портиться уже на вокзале».

У кого-то в семейном альбоме фото дедушки на комсомольской стройке, у кого-то карточка прабабушки в старинном платье, а у Михаила Лермонтова — картинка, как Томас «Рифмач» Лермонт (Learmonth) из Эркельдуна вот преклоняет колено перед королевой лесных эльфов. Кстати, Байрон тоже был потомок Томаса Рифмача