ReadMe.txt. Страница 5

К юбилею было сказано много сладкого, поэтому я добавлю ложку горького

«О. М[андельштам]. мучительно искал, кому бы ему прочесть стихи, — никого, кроме меня и Наташи, не было. Однажды он отправился (со мной) к какому-то воронежскому писателю, кажется, к Покровскому. Нашли его квартиру в деревянном доме под горой. Покровского дома не оказалось, а может, он со страху спрятался, что было вполне естественно <...> Мандельштам кинулся к телефону-автомату и читал новые стихи следователю НКВД, к которому был прикреплен. Тот хотел трубку бросить, но Мандельштам настаивал: „Нет, слушайте, мне больше некому читать!“»

Шутка о том, что «в Греции все есть», происходит из советского фильма «Свадьба» 1944 года. Это экранизация одноименного чеховского водевиля 1889 года, который в свою очередь был ремейком рассказа «Свадьба с генералом».

К сюжету о найме генерала на мещанскую свадьбу в пьесе раскрылся как персонаж прежде просто упоминавшийся грек Харлампий Дымба. Чеховский гэг, ушедший в народ, заключался в том, что отец жениха Евдоким Жигалов постоянно задавал греку вопросы:

Жигалов. А тигры у вас в Греции есть?
Дымба. Есть.
Ж: А львы?
Д: И львы есть. Это в России ницего нету, а в Греции все есть. Там у меня и отец, и дядя, и братья, а тут ницего нету.
Ж: Гм... А кашалоты в Греции есть?
Д: Все есть.

Интересно, что в этой пьесе греческое имя не только у Дымбы, но и у жениха — Эпаминонда (!) Апломбова.

Вообще Эпаминонд — это имя легендарного фиванского царя, которому удалось разбить спартанцев в бою. Например, Багратиона после войны 1812 года называли «русским Эпаминондом».

И можно было бы предположить, что Чехов, получивший классическое образование в гимназии, здесь просто шутит, давая пошляку великое имя из школьной программы, но я стал читать воспоминания его брата, Александра Чехова, и у меня теперь другая версия.

В очерке «В греческой школе» Александр Чехов объясняет, что Таганрог представлял собой «странную смесь патриархальности с европейской культурою и внешним лоском. Добрую половину его населения составляли иностранцы — греки, итальянцы, немцы и отчасти англичане. Греки преобладали».

Дальше он рассказывает про магазин отца Чеховых: «Бакалейная лавка Павла Егоровича с вывескою "Чай, сахар, кофе и другие колониальные товары" … представляла собою в одно и то же время и торговое заведение, и клуб. Сюда, кроме покупателей, каждый день приходили и просиживали по нескольку часов безо всякого дела скучавшие и шатавшиеся без определенных занятий обыватели. Это были мелкие маклера по хлебной части, давно обжившиеся в Таганроге, и довольно сносно, хотя и не без акцента говорившие по-русски греки. Субъекты эти, весьма необразованные, очень недалекие … и женившиеся на русских мещаночках из-за грошового приданого, были влюблены в свою давно уже покинутую Грецию и лучше ее не находили в мире ни одной страны. К слову сказать, Антон Павлович в своей пьесе "Свадьба" вывел под именем грека Дымбы один из этих типов, искренне убежденных в том, что "в Греции все есть"».

По словам Александра Чехова, «эти-то лавочные завсегдатаи» и убедили их отца Павла Егоровича отдать Антона в местную греческую школу. Проучился Чехов в греческой школе недолго, так как пошел все же в гимназию, но тамошнее наплевательское отношение учителей и буллинг одноклассников («ты, свиня, ницево ни знаис») порядком отпечатались у него в сознании. В книжке «Моя жизнь» он писал: «В гимназии у меня было непобедимое отвращение к греческому языку».

Так почему все-таки, спросите вы, жених-пошляк носит имя Эпаминонд?

Это было довольно распространенное имя среди греков на юге России, которые в ΧΙΧ в. часто давали детям героические имена из истории. Например, можете найти в русской «Википедии» Эпаминонода Эпаминондовича Фотиади, известного советского геолога и геофизика, родившегося в 1907 году, соответственно, в семье Эпаминонда.

Учитывая свидетельство Александра Чехова о том, сколько много греков было в Таганроге в их детстве, думаю, имя Эпаминонд стало для Антона Чехова просто забавным, но еще одним именем для живого человека, в том числе пошляка, нежели заумная отсылка к древнему царю.

В 1824 года Пушкин пишет брату из Одессы:

Были бы деньги, а где мне их взять? что до славы, то ею в России мудрено довольствоваться. Русская слава льстить может какому-нибудь В. Козлову [литератор Василий Козлов, купеческий сын], которому льстят и петербургские знакомства, а человек немного порядочный презирает и тех и других. Mais pourquoi chantais-tu? [Но почему ты пел?] на сей вопрос Ламартина отвечаю — я пел, как булочник печет, портной шьет, Козлов пишет, лекарь морит — за деньги, за деньги, за деньги — таков я в наготе моего цинизма.

Речь об этом стихотворении французского поэта Ламартина

Mais pourquoi chantais-tu ? — Demande à Philomèle
<…>
Je chantais, mes amis, comme l’homme respire,
Comme l’oiseau gémit, comme le vent soupire,
Comme l’eau murmure en coulant…

Подстрочный перевод:

Но почему ты пел? — Спросите Филомелу [соловья],
<…>
Я пел, друзья мои, как дышит человек,
Как стонет птица, как вздыхает ветер,
Как вода журчит, когда течет.

Вообще в переписке Пушкина с друзьями фигура модного иностранного стихотворца (всего на 9 лет его старше) была частой мишенью:

— Бесстужеву: я написал трагедию [«Борис Годунов»], и ею очень доволен, но страшно в свет выдать — робкий вкус наш не стерпит истинного романтизма. Под романтизмом у нас разумеют Ламартина.

— Раевскому: наши журнальные Аристархи без церемонии ставят на одну доску Dante и Ламартина, самовластно разделяют Европу литературную на классическую и романтическую… Между тем, читая мелкие стихотворения, величаемые романтическими, я в них не видел и следов искреннего и свободного хода романтической поэзии, но жеманство лжеклассицизма французского.

Впрочем, и публично Пушкин не скрывал своего отношения. Вот, например, фрагмент из «Графа Нулина»:

«Какой писатель нынче в моде?»
— Всё d'Arlincourt и Ламартин. —
«У нас им также подражают».
— Нет? право? так у нас умы
Уж развиваться начинают.
Дай бог, чтоб просветились мы.

Иронично, что чуть позже и самого Пушкина поставили на одну доску с Ламартином. Например, биограф Лермонтова Висковатов пишет, что Михаил Юрьевич «любил декламировать из Пушкина и Ламартина».

Или Чернышевский рассуждает в 1856 году: «Пушкина давно уже все признали великим, неоспоримо великим писателем; имя его — священный авторитет для каждого русского читателя и даже не читателя, как, например, Вальтер Скотт авторитет для каждого англичанина, Ламартин и Шатобриан для француза или, чтобы перейти в более высокую область, Гёте для немца».

Перенесемся еще на 20 лет вперед и откроем «Дневник писателя» Достоевского и найдем компромисс между пушкинской иронией и позднейшим возвеличиванием. Прежде важно пояснить, что пожилой Ламартин оказался одним из вождей революции 1848 года и даже баллотировался в президенты против Наполеона III, где набрал 0,28% голосов.

Итак, слово Федору Михайловичу:

«Помнит ли кто из вас, господа, про Альфонса Ламартина, бывшего, так сказать, предводителя временного правительства в февральскую революцию сорок восьмого года?

Говорят, ничего не было для него приятнее и прелестнее, как говорить бесконечные речи к народу и к разным депутациям, приходившим тогда со всей Франции… Это был поэт и талант. Вся жизнь его была невинна и полна невинности, и всё это при прекрасной и самой внушительной наружности, созданной, так сказать, для кипсеков [альбомов с портретами].

Я вовсе не приравниваю этого исторического человека к тем типам отзывчиво-поэтических людей, которые, так сказать, так и рождаются с соплей на носу, хотя, впрочем, он и написал … необыкновенный том бесконечно долговязых стихов, в которых увязло три поколения барышень, выходивших из институтов.

Но зато он написал потом чрезвычайно талантливую вещь: «Историю жирондистов», доставившую ему популярность».

Интересно, что кроме «Истории жирондистов» Ламартин написал еще «Историю России» (1855). Но за последние 165 лет никто не удосужился перевести ее на русский язык и тем более издать в России. Действительно, а зачем

Поговорим о кастратах в русской литературе.

В сентябре 1835 года Пушкин в Михайловском пишет такую шутку, не предназначавшуюся, очевидно, для печати:

К кастрату раз пришел скрыпач,
Он был бедняк, а тот богач.
«Смотри, — сказал певец безмудый, ―
Мои алмазы, изумруды ―
Я их от скуки разбирал.
А! кстати, брат, ― он продолжал, ―
Когда тебе бывает скучно,
Ты что творишь, сказать прошу».
В ответ бедняга равнодушно: ―
Я? я муде себе чешу.

Главный вопрос здесь: почему кастрат — певец? Разве это является обязательным свойством оскопленного мужчины? Как мы увидим дальше — да.

Открываем дневник того же Пушкина за полтора года до этого.

14 апреля 1834 года: … Ропщут на двух дам, выбранных для будущего бала в представительницы петербургского дворянства: княгиню К. Ф. Долгорукую и графиню Шувалову. Первая — наложница кн. Потемника и любовница всех итальянских кастратов, а вторая — кокетка польская.

Тут у нас может возникнуть аналогичный вопрос: почему кастраты непременно итальянские?

В сущности нам остается сложить два плюс два. Дело в том, что певцы-кастраты родом из Италии были музыкальными суперзвездами XVIII века, которых перекупали короли как сейчас клубы — футболистов. Оперные партии для них писали, например, Монтеверди, Кавалли, Гендель, Глюк, Россини (сегодня их исполняют женщины).

Певцы-кастраты появились как массовое явление в Ватикане в XVII веке, так как в хор капеллы не брали женщин, а у мальчиков так можно было сохранить на всю жизнь высокий голос. К 1770-м сложилась парадоксальная ситуация: католическая церковь официально запрещала и осуждала кастрацию, но активно использовала хор кастратов и поставляла их во все европейские оперы.

Ко времени жизни Пушкина явление это уже сходило постепенно на нет, но было свежо в культурной памяти. Приведу несколько примеров.

— Карамзин (1802):

Мы набрали к себе в дом италиянских кастратов, играли оперы, комедии, давали маленькие балы, большие ужины, — подписывали счеты, но никогда не считали, — занимали деньги и никогда не имели их, — одним словом, жили прекрасно!

— Батюшков (1818):

Оставя отчий край, увижу новый свет,
И небо новое, и незнакомы лицы,
Везувий в пламени и Этны вечный дым,
Кастратов, оперу, фигляров, папский Рим

— Полежаев (1834):

Теперь же в Ромуловой сфере
Костры живые не трещат ―
Зато прекрасно Miserere
Поет пленительный кастрат.

— Майков (1857):

Осердившись, кастраты,
Что я грубо пою,
Злобным рвеньем объяты,
Песнь запели свою.

— А. Толстой (1864):

Взбунтовалися кастраты,
Входят в папины палаты:
«Отчего мы не женаты?
Чем мы виноваты?»

Одно из последних упоминаний пения кастратов в русской литературе в революционном 1917 году у Гумилева:

Лишь песен не проси ты милых,
Таких, как я слагал когда-то,
Ты знаешь, я их петь не в силах
Скрипучим голосом кастрата.

P.S. И да, возможно, вас как и меня все еще беспокоит вопрос, как можно быть любовницей кастратов. Некоторые исследования на этот счет показывают, что в некоторых случаях кастрация работает скорее как вазэктомия и не мешает эрекции и эякуляции. Да, я сам в шоке

Как вы знаете, мой телеграм-канал специализируется на, скажем так, литературных расследованиях. Без биллингов, правда, паролей и явок, но зато с корпусом русского языка, дневниками и рукописями.

И вот некоторое время назад мне поступил запрос от глубокоуважаемой Екатерины Шульман. Просьба была прямо по адресу — разобраться с «клиентами–иностранцами» у Грибоедова (если верить ее ЖЖ, вопрос этот занимает Екатерину Михайловну последние 16 лет!).

Коротко о сути.

Второе действие «Горя от ума». Классический, всем известный со школы монолог Чацкого «А судьи кто?», в нем фрагмент:

Где? укажите нам, отечества отцы,
Которых мы должны принять за образцы?
‎Не эти ли, грабительством богаты?
Защиту от суда в друзьях нашли, в родстве,
Великолепные соорудя палаты,
Где разливаются в пирах и мотовстве,
И где не воскресят клиенты — иностранцы
Прошедшего житья подлейшие черты.
Да и кому в Москве не зажимали рты
‎Обеды, ужины и танцы?

Еще раз и повнимательнее: … палаты, где разливаются в (…), и где не воскресят клиенты-иностранцы (…)

Если верить пунктуации всех современных изданий, выходит, что Чацкий говорит, что жулики и воры соорудили некие палаты, где они прожигают счастливо жизнь и где почему-то (!) не воскресят всякие подлости иностранцы.

Это звучит странно. И противоречит общему обличительному пафосу всей речи. Собственно на это и обратила внимание Екатерина Шульман 16 лет назад.

И не только она!

Впервые пьеса «Горе от ума» легально в России полностью вышла в 1862 году. Ее издатель Н. Л. Тиблен заменил самовольно в этом куске слово «воскресят» на слово «истребят», то есть иностранцы не истребят подлейшие черты!

С этим же додуманным «истребят» вышло и издание в 1873 году. Во всех последующих, вплоть до наших дней, значится корректное — «воскресят».

Проблема тут в том, что изначально «Горе от ума» много раз переписывался от руки и искажался в процессе. При жизни автора пьеса, как мы помним, опубликована не была.

Сейчас «оригинальный» текст восстанавливают по трем источникам:

— музейный автограф 1823-1824 гг. (ранняя рукопись)
— жандровская рукопись (1824)
— булгаринская рукопись (1828)

Все они, естественно, отличаются друг от друга. Но! Удивительно, что никто из издателей за последние 150 лет не сверил с ними конкретно приведенный выше фрагмент. А он идентичен во всех трех версиях:

Великолепные соорудя палаты,
Где разливаются в пирах и мотовстве;
И где не воскресят клиенты-иностранцы
Прошедшего житья подлейшие черты?!

Да, все верно вы увидели. В пусть и условном оригинале стояла не запятая, а точка с запятой. Такая пунктуация наконец восстанавливает здравый смысл:

— богатая грабительством элита нашла защиту от суда в друзьях и родных и соорудила великолепные палаты, где проводит время в пирах и мотовстве;
— тут точка с запятой и начинаются два риторических восклицания:
— где только не воскресят клиенты-иностранцы «прошедшего житья подлейшие черты»?
— да и кому в Москве не зажимали рты обеды, ужины и танцы?

Если со вторым вопросом все ясно, то первый все еще требует пояснения. Клиенты здесь, разумеется, в античном смысле. Клиентами в Древнем Риме называли свободных граждан, отдавшихся под патронаж знатного человека.

Именно в этом значении, а не современном слово «клиент» использовалось в России в первой половине XIX века, вот несколько примеров:

— Державин, 1796: пускай богач там, по расчоту назнача день, зовет гостей, златой родни, клиентов роту.
— Апухтин, 1860: у начальников будьте клиентами.

Окей, остается последний вопрос: кто такие клиенты-иностранцы.

Судя по всему, речь про эмигрантов из Франции, которые остались в России. Фраза про «прошедшего житья подлейшие черты» обретает тогда полный смысл — речь про Францию до 1789 года, при ancien régime.

Это, кстати, объясняет и истерику Фамусова: «Я думаю, он просто якобинец, ваш Чацкий!!!»

P.S. И последнее. Хотите fun fact? Угадайте, из какой семьи был тот самый Николай Львович Тиблен, который издал впервые легально «Горе от ума». Его предки, французские роялисты, бежали от революции в Болонью, а затем в Россию. Пазл сложился!

Оказывается, изначально роман Тургенева «Накануне» назывался «На кануне». В два слова!

Вот интересно: все сейчас знают слово «самолет», оно давно вытеснило «аэроплан». И как будет от него прилагательное? Правильно: самолётный.

Но что же тогда означает слово «самолётский», которое, если покопаться, можно найти у Гиляровского, Бабеля, Ходасевича, Алексея Толстого и Петрова-Водкина?

Вот вам несколько примеров из русской литературы начала XX века:

— я бегал на самолетскую пристань, где всякий раз служились молебны;
— бросились на Волгу и нашли Ваську на самолетской пристани спрятавшимся в трюме;
— довожу до сведения, что близ самолетской пристани, за мучным лабазом, только что обнаружили два трупа;
— к баронской пристани пришвартовывался бело-розовый самолетский пароход;

Можно подумать, что речь идет про какие-то особые пароходы, например, особого размера или типа двигателей, но разгадка еще проще. В дореволюционной России было три крупных частных пароходства на Волге. Одно из них, основанное Владимиром фон Глазенапом в 1853 году, называлось «Самолет».

Так что самолётский это просто относящийся к компании «Самолёт».

P.S. Кстати, внимательный читатель школьной программы вспомнит ее упоминание в «Бесприданнице» Островского:

— Вы их с «Самолетом» ждали, а они, может, на своем приедут, на «Ласточке».

После лекций меня обыкновенно спрашивают, что бы такое почитать про эсэмэм. Я всегда отвечаю, что Чехова. Антона Павловича. И поясняю: эсэмэмему вы все равно по книжке не научитесь, а по-русски, возможно, станете писать чуть лучше.

Все сегодняшние бестселлеры для пишущих людей говорят, в общем, здравую мысль: сокращайте. И если текст являет собой нагромождение штампов, клише и прочих мертворожденных конструкций вроде пяти генитивов подряд или отглагольных существительных, то это правда будет очень полезно. Можно будет с первого раза даже понять, что там сказано.

Но меня огорчает, что все эти руководства не советуют как раз читать условного Чехова. Антона Павловича. В смысле не просто «пиши, сокращай», но и затем «пиши, обогащай свою речь». А ведь столько красивых слов и звучных фраз валяются сейчас в чулане нашего национального лексикона считай без дела, хотя они могли бы расцветить нашу речь.

Я веду для себя список слов, за которые зацепился мой взгляд, когда я читаю и перечитываю хорошие русские книги.

Вот, к примеру, возьму из этого списка что-то наугад. Ответьте, пожалуйста: когда вы в последний раз видели или тем более слышали выражение «не обинуясь»? Скорее всего, вы скажете, что давно или никогда. А между тем оно встречается в «Отцах и детях», «Братьях Карамазовых» и «Докторе Живаго».

Понять смысл фразы не трудно. Штамп «говорить без обиняков» всем прекрасно известен. «Обиняк» — это существительное от «обиноваться», а «обинуясь» — это, соответственно, деепричастие от него же. Попробуйте произнести вслух: обиноваться, обинуясь, обиняк. Как это красиво звучит. Как будто на дереве русского языка оживает ветка, прежде почти засохшая и не живая.

Вот, например, у Пушкина в письме Плетневу:

«Московские сплетни доходят до ушей невесты и ее матери — отсель размолвки, колкие обиняки, ненадежные примирения — словом, если я и не несчастлив, по крайней мере не счастлив». Колкие обиняки, ух! Вот, что надо читать про эсэмэм — Пушкина!

Или вот смотрите, как у юного Бродского оживает это же затасканное, казалось бы, слово:

Ты, мой лес и вода! кто объедет, а кто, как сквозняк,
проникает в тебя, кто глаголет, а кто обиняк…

И пару примеров вам с деепричастием:

— Радищев: скажем, не обинуяся, что до рождения, а паче до зачатия своего человек есть семя и не может быть что-либо иное
— Крылов: мизантроп, привыкший, не обинуясь говорить истину, есть человек, могущий заставить сего шалуна войти в самого себя.
— Тургенев: она так себя держала, что каждый человек, не обинуясь, высказывал перед ней свои мнения.

Резюмирую. Пишите и сокращайте на здоровье (то есть пишите, не обинуясь!), но и обогащайте тоже. Нет ведь ни одной причины выкидывать все эти прекрасные слова в раздел устаревших

В Париже в Люксембургском саду есть музей. В музее этом есть скульптура молодого гения (UPD. Была, теперь уже нет). Над гением этим склонился ангел смерти, немного гения приобняв: мол, ну ничего, брат, держись. В руках этого ангела смерти список. А в списке…

В Париже в Люксембургском саду есть музей. В музее этом есть скульптура молодого гения (UPD. Была, теперь уже нет). Над гением этим склонился ангел смерти, немного гения приобняв: мол, ну ничего, брат, держись. В руках этого ангела смерти список. А в списке…

В Париже в Люксембургском саду есть музей. В музее этом есть скульптура молодого гения (UPD. Была, теперь уже нет). Над гением этим склонился ангел смерти, немного гения приобняв: мол, ну ничего, брат, держись. В руках этого ангела смерти список. А в списке восемь имен людей, которые могли бы стать гениями, но слишком рано умерли. Семеро из них французы, а одно имя — русское.

Нет, это не Дмитрий Веневитинов и не Николай Добролюбов. Это имя — Мария Башкирцева. Но кто такая Мария Башкирцева?

В 1910 году Марина Цветаева на своих деньги издал свой первый сборник стихов — «Вечерний альбом». Он посвящен Марии Башкирцевой. И открывается сонетом «Встреча» — о Марии Башкирцевой:

С той девушкой у темного окна
— Виденьем рая в сутолке вокзальной —
Не раз встречалась я в долинах сна.
Но почему была она печальной?

Вообще Мария Башкирцева была молодой художницей, которая уехала во Францию и пытались влиться в тусовку (переписывалась с Мопассаном и вот это все), но если говорить шершавым языком современности, она была первой популярной блогеркой из России. Она умерла от туберкулеза в свой двадцать шестой день рождения, и от нее остались 105 тетрадей дневников, которые ее семья опубликовала.

Декадентский нарциссизм, приправленный маньеризмом, трагизмом и ожиданием смерти, сделали дневник Башкирцевой хитом. Она уже стала известна посмертно как автор дневника, которая еще и картины писала, а не наоборот.

Валерий Брюсов писал: «Ничто так не воскрешает меня, как дневник Башкирцевой. Она — это я сам со всеми своими мыслями, убеждениями и мечтами».

Велимир Хлебников умолял «художников будущего вести точные дневники своего духа: смотреть на себя как на небо и вести точные записи восхода и захода звёзд своего духа. В этой области у человечества есть лишь один дневник Марии Башкирцевой — и больше ничего».

Юный Бунин как всегда ворчал: «Прочел (перечел) «Дневник Башкирцевой». Всё говорит о своей удивительной красоте, а на портрете при этой книжке совсем нехороша». Видимо, это же издание было и у жены Толстого Софьи Андреевны, потому что сам граф только по портрету на обложке поставил диагноз: в ней слишком много искусственного.

В 1897 году Антон Чехов скупо записал в дневнике: «Видел, как мать Башкирцевой играла в рулетку. Неприятное зрелище».

Башкирцеву мы находим и у Чуковского: «Прежние женщины тоже мечтали о деньгах и тряпках, но стеснялись этого, маскировали это, конфузились, а ныне пошли наивные и первозданные пошлячки, которые … замещают собою прежних — Жорж Занд, Башкирцевых и проч.»

И у Паустовского в «Золотой розе». И у Набокова в «Даре», где Мортус был женщиной, «теперь скромно жившей в двух шагах от могилы Башкирцевой».

И у Шишкина в относительно современном «Венерином волосе» Мария вспоминается аж десять раз, например: «Выходит, что Башкирцева еще живая только потому, что остался ее дневник, и я его сейчас читаю?»

Пожалуй, на этой цитате я и закончу.

А вот почитайте отрывок из дневника Корнея Ивановича Чуковского (правда, почитайте):

«…встретил Катаева. Он возмущён повестью «Один день [Ивана Денисовича]», которая напечатана в «Новом Мире». К моему изумлению, он сказал: повесть фальшивая: в ней не показан протест. — Какой протест? — Протест крестьянина, сидящего в лагере. — Но ведь в этом же вся правда повести: палачи создали такие условия, что люди утратили малейшее понятие справедливости и под угрозой смерти не смеют и думать о том, что на свете есть совесть, честь, человечность. Человек соглашается считать себя шпионом, чтобы следователи не били его. В этом вся суть замечательной повести — а Катаев говорит: как он смел не протестовать хотя бы под одеялом. А много ли протестовал сам Катаев во время сталинского режима? Он слагал рабьи гимны, как и все (мы)».

Мы об этом редко думаем, но, когда Толстой публиковал «Войну и мир» живы были еще те, кто в войне принимали участие.

Лев Николаевич родился через 16 лет после войны 1812 года, а публиковать роман начал еще через 35 лет. Это как если бы Пелевин (1962 г. р.) стал бы в конце девяностых печатать не Generation П, а многотомник о Великой Отечественной.

Представили? И сразу оскорбленную общественность представьте. Нашлись и на графа возмущенные ветераны.

Одним из них был князь Петр Вяземский. Друг Пушкина 77-летним стариком прочитал «Войну и мир», которая описывала его юность: в 1812 году Вяземскому было 20, и он принимал участие в Бородине, про которое вспоминать не любил: «Да я же близорук и ничего толком не видел» (кстати, многие, считают, что именно он был прототипом Пьера).

Когда вышел последний том, Вяземский выпустил статью «Воспоминания о 1812 годе», где максимально критически отозвался о толстовском романе.

1. Начинает он резко: «Книга "Война и мир" …, есть, по крайнему разумению моему, протест против 1812 года».

2. Дальше Вяземский говорит, что не вы, мол, граф, первый кенселите и не вы последний: «Школа отрицания и унижения истории под видом новой оценки ее, разуверения в народных верованиях — все это не ново».

3. «Встреча исторических имен или имен известных, но отчасти искаженных и как будто указывающих на действительные лица, с именами неизвестными и вымышленными, может быть, неожиданно и приятно озадачивает некоторых читателей, мало знакомых с эпохою, мало взыскательных и простодушно поддающихся всякой приманке». Вяземский говорит, что смешивать историю с вымыслом умели Пушкин или, например, Вальтер Скотт, а Толстой не умеет.

4. Звучат обвинения в пошлости: «Если нельзя тут быть фотографом, то должно быть по крайней мере строгим историческим живописцем, a не живописцем фантастическим и юмористическим <…> Не святотатственно ли, да и не противно ли всем условиям литературного благоприличия и вкуса низводить историческую картину до карикатуры и до пошлости?»

5. Но это просто новое поколение, продолжает князь: «Новейшая литература наша, по следам французской — то есть по следам ее второстепенных писателей, — любит опошлять жизнь, действия, события, самые страсти общества. Она все низводит, все сплющивает, суживает».

6. Уровень бомбалейло возрастает: «К чему в порыве юмора, впрочем довольно сомнительного, населять собрание 15-го числа, которое все-таки останется историческим числом, стариками подслеповатыми, беззубыми, плешивыми, оплывшими желтым жиром или сморщенными, худыми? Конечно, очень приятно сохранить в целости свои зубы и волоса: нам, старикам, даже и завидно на это смотреть».

7. «Нельзя описывать исторические дни Москвы, как Грибоедов описывал в комедии своей ее ежедневную жизнь. Да и в самой комедии есть уже замашки карикатуры. Могли быть Фамусовы и в Москве 1812 года, но были и не одни Фамусовы. А в книге "Война и мир" все это собрание состоит из лиц подобного калибра».

8. И наконец выстрел в голову: Вяземский изобличает незнание личности Александра I из-за сцены, где император велит подать тарелку с бисквитами и начинает бросать их с балкона.

Вяземский негодует: «[Император] был так размерен, расчетлив во всех своих действиях и малейших движениях, так опасался всего, что могло показаться смешным или неловким, так был во всем обдуман, чинен, представителен, оглядлив до мелочи и щепетливости, что, вероятно, он скорее бросился бы в воду, нежели бы решился показаться пред народом, и еще в такие торжественные и знаменательные дни, доедающим бисквит. Мало того: он еще забавляется киданьем с балкона Кремлевского дворца бисквитов в народ — точь-в-точь как в праздничный день старосветский помещик кидает на драку пряники деревенским мальчишкам! Это опять карикатура, во всяком случае совершенно неуместная и несогласная с истиной».

Всё, все претензии.

Медиасрачи 0.0.

Герцен:

В 1844 году, когда наши споры дошли до того, что ни славяне [славянофилы], ни мы [западники] не хотели больше встречаться, я как-то шел по улице, К. Аксаков ехал в санях. Я дружески поклонился ему.

Он было проехал, но вдруг остановил кучера, вышел из саней и подошел ко мне. «Мне было слишком больно, — сказал он, — проехать мимо вас и не проститься с вами. Вы понимаете, что после всего, что было между вашими друзьями и моими, я не буду к вам ездить; жаль, жаль, но делать нечего. Я хотел пожать вам руку и проститься».

Он быстро пошел к саням, но вдруг воротился; я стоял на том же месте, мне было грустно; он бросился ко мне, обнял меня и крепко поцеловал. У меня были слезы на глазах. Как я любил его в эту минуту ссоры!

Сейчас будет кул стори про то, как юный Тургенев целился в мента из ружья и чем все кончилось: если бы «Медиазона» была в николаевской России она бы точно про это написала!

В 1834 году 16-летний Тургенев приехал домой в Спасское к своей матушке, лютой крепостнице. И узнал, что та решила продать девушку по имени Луша ещё более лютой крепостнице по прозвищу Медведица (она пытала людей just for fun).

Луша была ровесницей Тургенева и его подругой: в детстве они играли вместе, и Иван научил ее читать и писать. «Проступок» ее состоял в том, что она заступилась за другого невинно наказанного слугу. И хоть она и была лучше вышивальщицей в имении, теперь ее решено было продать Медведице.

Тургенев потребовал от матери отменить сделку. Та отказалась. Тогда он запер Лушу в избе и приставил охрану к ней из лояльных себе слуг.

Медведица обратилась в полицию и сказала, что деньги уплочены, а где же Луша? Полиция прибыла в Спасское.

Когда полиция подошла к избе, оттуда выскочил 16-летний Тургенев с ружьём в руках и заорал истошно, что сейчас он их всех положит. В итоге стражи «правопорядка» разбежались. Сделка была отменена, заплачен крупный штраф. И до отмены крепостного права тянулась вяло уголовка на Тургенева.

Вот такие вот записки охотника в стиле Тарантино!

Сохранился серебряный медальон Ивана Тургенева, который он всю жизнь носил с собой, и записка: «Клочок волос Пушкина был срезан при мне с головы покойника его камердинером».

У лауреата Нобелевской премии по литературе южноафриканского писателя Джона Кутзее есть роман «Осень в Петербурге» (в оригинале The Master of Petersburg) — по неведомой мне причине не очень популярный в России, хотя главный герой в ней Достоевский.

Русский перевод делал ныне покойный Сергей Ильин. Перевод хороший и под Федора Михайловича в высшей степени прекрасно стилизованный: например, «финский» там превращается в «чухонский», а gloved hand — в «гантированную руку».

Слово «гантированный», то есть одетый в перчатку, любопытно следующими вещами:

— Корень у него французский (ganté), а суффикс (ieren) немецкий. Подробнее про это можно прочитать в статье лингвиста Григория Винокура «О пуризме» (ЛЕФ, 1923).

— Винокур упоминает в этой статье, что слово «гантированный» встречается «еще у Достоевского». Собственно на момент написание его статьи ни у кого другого русского писателя оно не встречалось.

— Достоевский явно любил это словечко. Оно встречается в «Бесах», «Подростке» и «Братьях Карамазовых», а также в «Дневнике писателя». Причем гантированными у него оказываются не только мужские руки и дамские ручки, но даже и пальчик, которым грозят!

— Кроме Достоевского слово «гантированный» использовал только один русский литератор, а именно Набоков — в «Даре» и автопереводе «Лолиты». Также оно встречается в русском переводе Ada or Ardor (угадайте, кто его сделал? верно: тоже Сергей Ильин!)

— Если принять во внимание презрительное отношение Набокова к Достоевскому, то это словесное наследство выглядит весьма и весьма забавно!

Интересное дело. У некоторых поэтов бывает аномальная любовь к определенным словам. Ну то есть листаю я (уже почти машинально) корпус русского языка по какому-то нечастому слову, а фамилии так и проносятся мимо без определенной логики. Тут тебе был Тредиаковский, тут уже сразу Майков и, скажем, Дельвиг неподалеку, — пропуск — и Надсон шмыгнул, кажется; Бальмонт мелькнул, — пропуск —, затем то ли Кедрин, а то ли Сельвинский, а потом хоп и Белла Ахмадулина.

И все это как-то так подбирается, что понятно сразу, что все эти наши литераторы к этому слову отношения особенного и не имели. Ну, пересеклись они на языковых дорожках, откланялись, возможно, сухо — и пошли дальше.

Но порою вдруг врывается одно имя снова и снова и снова. И снова. И я понимаю: это не случайность. Это серьезное чувство стихослагателя к своему стройматериалу.

Вот, например, слово «убрус». Это такое полотенце, которое вязали на голову. И еще термин в иконописи: когда рисунок изображает полотнище.

Его из всех русских поэтов искренне любил только Николай Алексеевич Клюев:

— Пустынные девы всегда под фатой // Зимой в горностаях, в убрусах весной.
— Рассветной тучки на убрусе // Я поклонился прядью русой
— В убрусах из закатной меди // Венцы нездешней филиграни.
— И не склонится Русь-белица // Над убрусом, где златен лик.
— Гробно выбелим убрусы // И с заранкой-снегирем // Пеклеванному Исусу // Алевастры понесем.
— Псалтырь царя Алексия // В страницах убрусы, кутья // Неприкаянная Россия // По уставам бродит кряхтя.

К слову «треух» (шапка-ушанка) подобная симпатия проявилась у Иосифа Александровича Бродского, а боле ни у кого:

— Населенье сдается, не сняв треуха.
— Поскольку царство духа // безмолвствует с женою наравне // Жаль, нет со мною старого треуха!
— и не достать рукой // до этих слов, произнесенных глухо // вот униженье моего треуха.
— Лишь мальчик, сжав снежок // стащив треух, ползет на приступ скрытно.

А со словом «москательный» (так прежде на Руси называли бытовую химию) горячего чувства не случилось ни у кого. Разве что Осип Эмильевич Мандельштам вспомнил о нем дважды:

— И вот лежишь на москательном ложе // И с тебя снимают посмертную маску.
— Страна москательных пожаров // И мертвых гончарных равнин // Ты рыжебородых сардаров // Терпела средь камней и глин.