До смерти Чехова семь месяцев. Он пишет другу: «…скучаю здесь в Ялте и чувствую, как мимо меня уходит жизнь и как я не вижу много такого, что как литератор должен бы видеть».

И дальше, в таком же минорном ключе, пишет про разных беллетристов того времени, чьи фамилии сегодня никому ничего не скажут. Последний в списке — Щеглов. Чехов замечает: «…Щеглов (автор военных рассказов) тоже забыт».

Иван Щеглов (настоящее имя — Иван Леонтьев) и правда вошел в русскую литературу в 1880-х по тому же маршруту, что и Гаршин с «Четырьмя днями». То есть через русско-турецкую войну. Только Щеглов воевал на Кавказе и печататься стал на пару лет позже, вот и вся разница.

Военная тема исчерпала себя быстро, тогда Щеглов стал писать на дачную и курортную темы, но и они оказались не бездонными. И тогда он переключился на коллег по цеху.

Зарисовки из жизни писателей были восприняты как пасквиль (Чехов писал ему про такую книжку: «дикая, изуверская повесть», «мракобесие 84 пробы»), и те же журналы, что еще вчера восхваляли его, дружно перестали печатать Ивана Леонтьева.

На закате жизни он пробовал писать заметки о Гоголе и Пушкине, но наибольшей популярностью пользовались его полные почтения воспоминания о Чехове, которого он пережил на семь лет.

Смешно, но в молодости и на волне первых успехов Щеглов не только ревновал к Чехову, но и даже подозревал того в воровстве идей.

Когда военная тема себя исчерпала, Щеглов развивал, как я писал уже выше, дачную тему. И одну серию юморесок он переделал в пьесу «Дачный муж» (1886). В Москве она провалилась в театре Корша, но в Петербурге и провинции пошла с успехом — и выражение «дачный муж» даже стало нарицательным. Даже и сегодня его иногда используют в речи.

«Дачный муж» это специфический феномен времен, когда сабёрбия уже появилась, а автомобили еще нет (по крайней мере массово), и даже богатый и средний класс добирался до своих дач на паровозах (тянет сказать: на электричках, но это очевидный анахронизм).

Из-за отсутствия машины (а также, добавим, современных доставок) петербургским и московским мужчинам приходилось на самих себе тащить все покупки и прочие вещи, проклиная все и обливаясь, видимо, потом.

Образ и правда смешной. И через три года после Щеглова у Чехова вышла тоже пьеска, или как он ее сам подписал «шутка в одном действии», — «Трагик поневоле (Из дачной жизни)». Главный герой там восклицает: «Какой я отец семейства? Я мученик! Я вьючная скотина, негр, раб, подлец, который все еще чего-то ждет и не отправляет себя на тот свет! Я тряпка, болван, идиот! Зачем я живу? Для чего?»

Вот еще одна показательная реплика: «Ты — муж, а слово муж в переводе на дачный язык значит бессловесное животное, на котором можно ездить и возить клади сколько угодно, не боясь вмешательства общества покровительства животных».

И… собственно на это Щеглов и обиделся. Решил, что Чехов «украл» у него дачного мужа. Ситуацию, видимо, усугубил шумный успех первой же постановки чеховского водевиля. Свою ревность он не скрывал. Позже Чехов писал ему: «Температуру наших отношений Вы понизили искусственно, вопреки законам метеорологии».

А зато потом, когда Чехов умер уже, Щеглов писал так в своих воспоминаниях: «Он советовал совсем откинуть третий акт [«Дачного мужа»], напичканный по его выражению «дешевой моралью», и заключить пьесу стоном дачного мужа, как доминирующим аккордом».

А выражение продолжило жить само по себе: в год смерти Щеглова в 1911 году Куприн пишет рассказ «Начальница тяги», в нем читаем: «Накупили конфет, тортов, волшебных фонарей, фейерверков, лыж, микроскопов, коньков и прочей дряни. Были похожи на дачных мужей. Но настроение наше начало портиться уже на вокзале».