На не такой уже и модной теперь петербургской барной улице Рубинштейна на конструктивистском доме номер семь, в двух шагах от ультрамодного, напротив, гастробара Duo Asia висит мемориальная доске поэтессе Ольге Берггольц (правильно — с двумя «г»). Всякий живущий в России знает как минимум одну строчку из ее блокадных стихов:

Их имен благородных мы здесь перечислить не сможем,
так их много под вечной охраной гранита.
Но знай, внимающий этим камням,
никто не забыт и ничто не забыто.

Но если ничто не забыто, то давайте и правда — ничего не забывать. В мае 1937 года Ольга Берггольц, двадцатисемилетняя советская поэтесса, исключена из Союза писателей. Она проходила свидетелем по делу Аверхбаха (критик Авербах был родственником Ягоды). После серии допросов Ольга попала в больницу (примерно как это сейчас происходит в Беларуси, вы наверняка видели фото или видео), где у нее случился выкидыш — она была на позднем сроке беременности.

В феврале 1938 года ее первого мужа Бориса Корнилова расстреляли, а с самой Ольги обвинения сняли. Но ненадолго. В декабре 1938 года ее арестовали по обвинению «в связи с врагами народа» — снова на большом сроке беременности. После систематических побоев (опять же: реконструкцию этого можно наблюдать в минском изоляторе на улице Окрестина) она родила в тюрьме мертвого ребенка).

За решеткой Берггольц провела 171 день. Несмотря на пытки, она так и не признала себя виновной. 3 июля 1939 года она была освобождена и реабилитирована.
В 1940 году она вступила в ВКП(б).

В январе 1942 года ее второй муж умер от голода в Ленинграде. Она провела блокаду в городе и написала те самые стихи, строчку из которых мы слышим теперь каждый год.

Но тогда они понравились не всем. В мае 1945 года, через две недели после победы, ответственный секретарь ленинградского Союза писателей Александр Прокофьев громил ее с трибуны: «Я хочу сказать, что Берггольц, как и некоторые другие поэты, заставила звучать в стихах исключительно тему страдания, связанную с бесчисленными бедствиями граждан осаждённого города».