Мы об этом редко думаем, но, когда Толстой публиковал «Войну и мир» живы были еще те, кто в войне принимали участие.

Лев Николаевич родился через 16 лет после войны 1812 года, а публиковать роман начал еще через 35 лет. Это как если бы Пелевин (1962 г. р.) стал бы в конце девяностых печатать не Generation П, а многотомник о Великой Отечественной.

Представили? И сразу оскорбленную общественность представьте. Нашлись и на графа возмущенные ветераны.

Одним из них был князь Петр Вяземский. Друг Пушкина 77-летним стариком прочитал «Войну и мир», которая описывала его юность: в 1812 году Вяземскому было 20, и он принимал участие в Бородине, про которое вспоминать не любил: «Да я же близорук и ничего толком не видел» (кстати, многие, считают, что именно он был прототипом Пьера).

Когда вышел последний том, Вяземский выпустил статью «Воспоминания о 1812 годе», где максимально критически отозвался о толстовском романе.

1. Начинает он резко: «Книга "Война и мир" …, есть, по крайнему разумению моему, протест против 1812 года».

2. Дальше Вяземский говорит, что не вы, мол, граф, первый кенселите и не вы последний: «Школа отрицания и унижения истории под видом новой оценки ее, разуверения в народных верованиях — все это не ново».

3. «Встреча исторических имен или имен известных, но отчасти искаженных и как будто указывающих на действительные лица, с именами неизвестными и вымышленными, может быть, неожиданно и приятно озадачивает некоторых читателей, мало знакомых с эпохою, мало взыскательных и простодушно поддающихся всякой приманке». Вяземский говорит, что смешивать историю с вымыслом умели Пушкин или, например, Вальтер Скотт, а Толстой не умеет.

4. Звучат обвинения в пошлости: «Если нельзя тут быть фотографом, то должно быть по крайней мере строгим историческим живописцем, a не живописцем фантастическим и юмористическим <…> Не святотатственно ли, да и не противно ли всем условиям литературного благоприличия и вкуса низводить историческую картину до карикатуры и до пошлости?»

5. Но это просто новое поколение, продолжает князь: «Новейшая литература наша, по следам французской — то есть по следам ее второстепенных писателей, — любит опошлять жизнь, действия, события, самые страсти общества. Она все низводит, все сплющивает, суживает».

6. Уровень бомбалейло возрастает: «К чему в порыве юмора, впрочем довольно сомнительного, населять собрание 15-го числа, которое все-таки останется историческим числом, стариками подслеповатыми, беззубыми, плешивыми, оплывшими желтым жиром или сморщенными, худыми? Конечно, очень приятно сохранить в целости свои зубы и волоса: нам, старикам, даже и завидно на это смотреть».

7. «Нельзя описывать исторические дни Москвы, как Грибоедов описывал в комедии своей ее ежедневную жизнь. Да и в самой комедии есть уже замашки карикатуры. Могли быть Фамусовы и в Москве 1812 года, но были и не одни Фамусовы. А в книге "Война и мир" все это собрание состоит из лиц подобного калибра».

8. И наконец выстрел в голову: Вяземский изобличает незнание личности Александра I из-за сцены, где император велит подать тарелку с бисквитами и начинает бросать их с балкона.

Вяземский негодует: «[Император] был так размерен, расчетлив во всех своих действиях и малейших движениях, так опасался всего, что могло показаться смешным или неловким, так был во всем обдуман, чинен, представителен, оглядлив до мелочи и щепетливости, что, вероятно, он скорее бросился бы в воду, нежели бы решился показаться пред народом, и еще в такие торжественные и знаменательные дни, доедающим бисквит. Мало того: он еще забавляется киданьем с балкона Кремлевского дворца бисквитов в народ — точь-в-точь как в праздничный день старосветский помещик кидает на драку пряники деревенским мальчишкам! Это опять карикатура, во всяком случае совершенно неуместная и несогласная с истиной».

Всё, все претензии.