В Париже в Люксембургском саду есть музей. В музее этом есть скульптура молодого гения (UPD. Была, теперь уже нет). Над гением этим склонился ангел смерти, немного гения приобняв: мол, ну ничего, брат, держись. В руках этого ангела смерти список. А в списке восемь имен людей, которые могли бы стать гениями, но слишком рано умерли. Семеро из них французы, а одно имя — русское.

Нет, это не Дмитрий Веневитинов и не Николай Добролюбов. Это имя — Мария Башкирцева. Но кто такая Мария Башкирцева?

В 1910 году Марина Цветаева на своих деньги издал свой первый сборник стихов — «Вечерний альбом». Он посвящен Марии Башкирцевой. И открывается сонетом «Встреча» — о Марии Башкирцевой:

С той девушкой у темного окна
— Виденьем рая в сутолке вокзальной —
Не раз встречалась я в долинах сна.
Но почему была она печальной?

Вообще Мария Башкирцева была молодой художницей, которая уехала во Францию и пытались влиться в тусовку (переписывалась с Мопассаном и вот это все), но если говорить шершавым языком современности, она была первой популярной блогеркой из России. Она умерла от туберкулеза в свой двадцать шестой день рождения, и от нее остались 105 тетрадей дневников, которые ее семья опубликовала.

Декадентский нарциссизм, приправленный маньеризмом, трагизмом и ожиданием смерти, сделали дневник Башкирцевой хитом. Она уже стала известна посмертно как автор дневника, которая еще и картины писала, а не наоборот.

Валерий Брюсов писал: «Ничто так не воскрешает меня, как дневник Башкирцевой. Она — это я сам со всеми своими мыслями, убеждениями и мечтами».

Велимир Хлебников умолял «художников будущего вести точные дневники своего духа: смотреть на себя как на небо и вести точные записи восхода и захода звёзд своего духа. В этой области у человечества есть лишь один дневник Марии Башкирцевой — и больше ничего».

Юный Бунин как всегда ворчал: «Прочел (перечел) «Дневник Башкирцевой». Всё говорит о своей удивительной красоте, а на портрете при этой книжке совсем нехороша». Видимо, это же издание было и у жены Толстого Софьи Андреевны, потому что сам граф только по портрету на обложке поставил диагноз: в ней слишком много искусственного.

В 1897 году Антон Чехов скупо записал в дневнике: «Видел, как мать Башкирцевой играла в рулетку. Неприятное зрелище».

Башкирцеву мы находим и у Чуковского: «Прежние женщины тоже мечтали о деньгах и тряпках, но стеснялись этого, маскировали это, конфузились, а ныне пошли наивные и первозданные пошлячки, которые … замещают собою прежних — Жорж Занд, Башкирцевых и проч.»

И у Паустовского в «Золотой розе». И у Набокова в «Даре», где Мортус был женщиной, «теперь скромно жившей в двух шагах от могилы Башкирцевой».

И у Шишкина в относительно современном «Венерином волосе» Мария вспоминается аж десять раз, например: «Выходит, что Башкирцева еще живая только потому, что остался ее дневник, и я его сейчас читаю?»

Пожалуй, на этой цитате я и закончу.