В 1824 года Пушкин пишет брату из Одессы:

Были бы деньги, а где мне их взять? что до славы, то ею в России мудрено довольствоваться. Русская слава льстить может какому-нибудь В. Козлову [литератор Василий Козлов, купеческий сын], которому льстят и петербургские знакомства, а человек немного порядочный презирает и тех и других. Mais pourquoi chantais-tu? [Но почему ты пел?] на сей вопрос Ламартина отвечаю — я пел, как булочник печет, портной шьет, Козлов пишет, лекарь морит — за деньги, за деньги, за деньги — таков я в наготе моего цинизма.

Речь об этом стихотворении французского поэта Ламартина

Mais pourquoi chantais-tu ? — Demande à Philomèle
<…>
Je chantais, mes amis, comme l’homme respire,
Comme l’oiseau gémit, comme le vent soupire,
Comme l’eau murmure en coulant…

Подстрочный перевод:

Но почему ты пел? — Спросите Филомелу [соловья],
<…>
Я пел, друзья мои, как дышит человек,
Как стонет птица, как вздыхает ветер,
Как вода журчит, когда течет.

Вообще в переписке Пушкина с друзьями фигура модного иностранного стихотворца (всего на 9 лет его старше) была частой мишенью:

— Бесстужеву: я написал трагедию [«Борис Годунов»], и ею очень доволен, но страшно в свет выдать — робкий вкус наш не стерпит истинного романтизма. Под романтизмом у нас разумеют Ламартина.

— Раевскому: наши журнальные Аристархи без церемонии ставят на одну доску Dante и Ламартина, самовластно разделяют Европу литературную на классическую и романтическую… Между тем, читая мелкие стихотворения, величаемые романтическими, я в них не видел и следов искреннего и свободного хода романтической поэзии, но жеманство лжеклассицизма французского.

Впрочем, и публично Пушкин не скрывал своего отношения. Вот, например, фрагмент из «Графа Нулина»:

«Какой писатель нынче в моде?»
— Всё d'Arlincourt и Ламартин. —
«У нас им также подражают».
— Нет? право? так у нас умы
Уж развиваться начинают.
Дай бог, чтоб просветились мы.

Иронично, что чуть позже и самого Пушкина поставили на одну доску с Ламартином. Например, биограф Лермонтова Висковатов пишет, что Михаил Юрьевич «любил декламировать из Пушкина и Ламартина».

Или Чернышевский рассуждает в 1856 году: «Пушкина давно уже все признали великим, неоспоримо великим писателем; имя его — священный авторитет для каждого русского читателя и даже не читателя, как, например, Вальтер Скотт авторитет для каждого англичанина, Ламартин и Шатобриан для француза или, чтобы перейти в более высокую область, Гёте для немца».

Перенесемся еще на 20 лет вперед и откроем «Дневник писателя» Достоевского и найдем компромисс между пушкинской иронией и позднейшим возвеличиванием. Прежде важно пояснить, что пожилой Ламартин оказался одним из вождей революции 1848 года и даже баллотировался в президенты против Наполеона III, где набрал 0,28% голосов.

Итак, слово Федору Михайловичу:

«Помнит ли кто из вас, господа, про Альфонса Ламартина, бывшего, так сказать, предводителя временного правительства в февральскую революцию сорок восьмого года?

Говорят, ничего не было для него приятнее и прелестнее, как говорить бесконечные речи к народу и к разным депутациям, приходившим тогда со всей Франции… Это был поэт и талант. Вся жизнь его была невинна и полна невинности, и всё это при прекрасной и самой внушительной наружности, созданной, так сказать, для кипсеков [альбомов с портретами].

Я вовсе не приравниваю этого исторического человека к тем типам отзывчиво-поэтических людей, которые, так сказать, так и рождаются с соплей на носу, хотя, впрочем, он и написал … необыкновенный том бесконечно долговязых стихов, в которых увязло три поколения барышень, выходивших из институтов.

Но зато он написал потом чрезвычайно талантливую вещь: «Историю жирондистов», доставившую ему популярность».

Интересно, что кроме «Истории жирондистов» Ламартин написал еще «Историю России» (1855). Но за последние 165 лет никто не удосужился перевести ее на русский язык и тем более издать в России. Действительно, а зачем