ReadMe.txt. Страница 4

Почему фраза «быть не в своей тарелке» казалось смешной в XIX веке? В 1830 году в приложении к журналу «Московский телеграф» вышла статья Николая Полевого «Делать карьер». Автор яростно осуждает очередное ненужное, как ему кажется, заимствование из французского — слово «карьера» (карьер). Ярость не помогла. Уже через 12 лет выйдут «Мертвые души», где Гоголь напишет: «И вот решился он сызнова начать карьер». Но в фельетоне Полевого есть еще один любопытный момент: Появление подобных новых слов в русском языке совсем не новость. Так, в половине прошедшего столетия были у нас модные слова: ужесть, как мил; он не в своей тарелке; делать куры. Теперь все эти слова кажутся смешны; но когда щеголиха 1770-х годов из-за своих огромных фижм махала веером по разным мушкам, которыми высказывалось мучение и радость сердца, иной щеголь, смотря на счастливого соперника, с отчаянием схватывал свой тупей и, совсем не думая смешить, восклицал: "Она с ним делает куры!" (faire la cour) Позвольте, спросите вы, если с курами и ужестями еще можно как-то согласиться, то «он не в своей тарелке» не кажется смешным. Почему Полевой так говорит? Давайте по порядку. Все три выражения и правда родом из екатеринских времен (их можно найти у Новикова, Державина, Фонвизина). Так действительно говорили щеголи. Для Полевого же те щеголи были как оттепельные стиляги для нас — по времени и (с натяжкой) по смыслу. Можно даже найти аналогичные комично-устаревшие англицизмы — все эти «хилять по броду», «шузы», «герла» и проч. Так давно никто не говорит. Но действительно ли все три предложенных им примера устарели к его времени? Корпус русского языка показывает к 1830 году буквально несколько упоминаний конструкции про тарелку. Одно из них в «Горе от ума»: «Любезнейший, ты не в своей тарелке». Именно эту цитату из Грибоедова приводит у себя в дневнике Пушкин, когда рассуждает про эту же фразу. Это каламбур, пишет он. И это правда так. Французское ne pas être dans son assiette дословно означать «быть не в своей тарелке», да. Но дело в том, что assiette это и тарелка, куда мы кладем еду и — абстрактное понятие, означающее устойчивое положение, баланс, посадку. Так можно сказать о вазе на тумбе (дескать, упадет или нет) или о всаднике (хорошо ли держится). Так что формально Полевой прав. Грибоедов, вероятно, вворачивает эту фразу в юмористических целях (ее говорит ретроград Фамусов). Но в следующие полвека постепенно она входит в обиход как просто обозначение психологического состояния. Мы находим ее в классических книгах Некрасова, Герцена, Тургенева, Гончарова, Достоевского, Островского, Лескова. Впрочем, довольно редко. Действительно массовой «не своя тарелка» становится примерно к 1890-м годам, как показывает Корпус. К этому времени она теряет окончательно французские корни и остается в народной речи и после революции. P.S. В отличие от кур. Фраза «строить куры» (не делать) жила весь XIX век в самых разных романах — от «Что делать» до «Карамазовых». И встречалась еще у Куприна и молодого Набокова, но дальше — после 1930-х — тишина. Да и с «ужесть как мил» Полевой прогадал. В форме через «а» (ужасть) и часто во множественном числе (ужасти), это слово прекрасно жило и живет дальше. Я даже предполагаю, что современная «жесть» — дальний родственник той «у-жести».

Гений чистой красоты… или дура? Насколько вечной была любовь Пушкина Анна Керн была на год младше Пушкина. Даже меньше: он майский, она февральская. Впервые они встретились в Петербурге в 1819 году (Анна уже два года как была замужем): Я помню чудное мгновенье: Передо мной явилась ты, Как мимолетное виденье, Как гений чистой красоты. Это как раз про то, первое знакомство. К слову, гений чистой красоты — понятная тогда отсылка к Жуковскому (тут подробнее). Василий Андреевич так обратился к будущей императрице в своем переводе европейского хита «Лалла-Рук» (еще и политически дерзкое сравнение). «Шли годы. Бурь порыв мятежный рассеял прежние мечты». Пушкин съездил в южную ссылку и оттуда к негодованию родителей (сын балбес и якобинец!) был сослан в Михайловское. «В глуши, во мраке заточенья тянулись тихо дни мои». Летом 1825 года у их соседки гостила ее племянница — снова Анна Керн. «Душе настало пробужденье: и вот опять явилась ты» И сердце бьется в упоенье, И для него воскресли вновь И божество и вдохновенье, И жизнь, и слезы, и любовь. Так насколько вечной была эта любовь? Об этом расскажут три письма самого Пушкина. 1826. Пушкин — Анне Керн: Анна Петровна, я вам жалуюсь на Анну Николавну ― она меня не цаловала в глаза, как вы изволили приказывать. 1828. Пушкин — другу: Ты ничего мне не пишешь о 2100 р. множ тебе должных, а пишешь о мадам Керн, которую с помощию Божией я на днях уеб [занялся сексом]. Вот в чем дело: хочешь ли оную сумму получить с Моск. Вес. — узнай в состоянии они мне за нынешний год выдать 2100? и дай ответ — если нет, то получишь их со Смирдина в разные сроки 1835. Пушкин — жене Наталье Гончаровой: Ты мне переслала записку от мадам Kern; дура вздумала переводить Занда [Жорж Санд] и просит, чтоб я сосводничал ее со Смирдиным. Черт побери их обоих! Я поручил Анне Николаевне отвечать ей за меня, что если перевод ее будет так же верен, как она сама верный списоу с мадам Sand, то успех ее несомнителелен, а что со Смирдиным дела я никакого не имею.

Ван Гог. «Зуав»

Что за маленький зуав, о котором пел Остап Бендер. И почему его создателей репрессировали при Сталине? В «Золотом теленке» есть такая минорная сцена: Они побрели по улицам, бледные, разочарованные, отупевшие от горя. Их толкали прохожи, но они даже не огрызались. Паниковский, который поднял плечи еще во время неудачи в банке, так и не опускал их. Балаганов теребил свои красные кудри и огорченно вздыхал. Бендер шел позади всех, опустив голову и машинально мурлыча: «Кончен, кончен день забав, стреляй мой маленький зуав». Зуавы — племя в Алжире. Так назывались элитные колониальные отряды французской армии в XIX-XX вв. (они штурмовали, например, Малахов курган в Крымскую войну). Как отмечает словарь Брокгауза и Эфрона, «репутация этих отрядов стала привлекать в их среду все большее число охотников из французов, так что… маршал Бюжо выделил арабов в отдельные полки тюркосов, а в зуавах остались одни природные французы. Обмундирование зуавов покроем своим приближается к алжирским местным костюмам». И действительно. Эти стрелки носили шаровары, короткие куртки и фески. Форму эту вы можете рассмотреть, например, на картине Ван Гога «Зуав». И вот об этом французе-наемнике поет Остап Бендер. Точнее переиначивает популярный романс 1920-х. В оригинале так: Пой, забавляйся, приятель Филибер! Здесь, в Алжире, словно в снах, Тёмные люди похожи на химер В ярких фесках и чалмах. В дымном трактире невольно загрустишь Над письмом любимой той. Сердце забьется, и вспомнишь ты Париж И напев страны родной: — В путь, в путь, кончен день забав, в поход пора. Целься в грудь, маленький зуав, кричи "ура"! Много дней, веря в чудеса, Сюзанна ждёт, У ней – синие глаза и алый рот. Написал слова к этой песне Константин Подревский, автор многих популярных романсов (из них вы точно знаете «Дорогой длинною», текст которой, правда, сильно переделал Вертинский, добавив цитат из Ахматовой). Музыку к «Зуаву» написал Борис Прозоровский, врач и композитор. Почти ровесники, Подревский и Прозоровский (1888 и 1891 гг. рождения) сошлись после 1923 года и вместе создали несколько хитов. Что же случилось с ними дальше? В 1929 году в Ленинграде прошла Всероссийская музыкальная конференция. Там окончательно запретили романс как жанр, так как «наряду с религией, водкой и контрреволюционной агитацией музыка „этого типа“ заражает рабочего нездоровыми эмоциями». В итоге все песни Подревского, включая «Дорогой длинною», были запрещены. Его самого объявили «нэпмановским», «упадочным» и «кабацким» подпевалой. Поданную им декларацию о дохода признали ложной, правление Драмсоюза описало все его имущество, ему самому присудили огромный штраф. Подревский заболел, обезумел и умер в следующем, 1930-м году. Прозоровский не смог прийти на похороны друга. Прозоровского арестовало ОГПУ по 58-й статье («контрреволюционная агитация»), ему дали 10 лет, сослали на Беломорканал. Там ему помогло то, что он был не только композитором, но еще и врачом. Он вернулся ненадолго в Москву, но был снова арестован — и больше уже не вернулся. Его расстреляли то ли в 1937-м, то ли в 1939-м году; неизвестно. Таким образом, в 1931 году, когда Ильф и Петров закончили «Золотого теленка», сама упомянутая в нем песня была давно запрещена. Автор стихов загнан в могилу, а композитор лечил зэков, В 1957 году Бориса Прозоровского реабилитировали за отсутствием состава преступления. В 1970 году вышел советский фильм «Красная площадь», где звучала песня про маленького зуава. Правда, по сюжету в 1918 году. Небольшой анахронизм.

Нам знакомо слово «слоняться». И «прислоняться» тоже знакомо. Мы знаем, что значит «купить слона». Но что такое — продать слона? А тем более слона слонять. Оба этих выражения (слоны слонять, слоны продавать) означают одно и тоже — праздно шататься, бродить от безделья. Если возвратная форма «слоняться» была и остается равномерно популярной со времен Кантемира, Ломоносова и Тредиаковского, то форма «слонять (слоны)» и «продавать слоны» по КРЯ можно локализовать в промежутке между 1860 по 1930 гг. Несколько примеров: Островский, «Женитьба Бальзаминова» (1861): Хоть бы его в суде за дело за какое присадили: поменьше бы слонялся, слоны-то продавал. — Лесков, «Леди Макбет Мценского уезда» (1865): Встанут свекор с мужем ранехонько, напьются в шесть часов утра чаю, да и по своим делам, а она одна слоняет слоны из комнаты в комнату. — Л. Толстой. Записные книжки (1873-1879): Под поветь подвешены сани. Дерюжка постелена на соломе в телеге. Под межой слонять. — Сергеев-Ценский. «Лесная топь» (1905): Ходит — слоны слоняет, а то сядет, глядит спущими глазами, как куля. — Бунин, «Деревня» (1910): Дурак старик. Ишь, слоны слоняет по грязи. — Саша Черный, «Солдатские сказки» (1932): Оченнь тошно одному до дому слоны слонять. В современных постановках Островского и Лескова иногда со сцены актеры говорят с ударением на первый слог: слóны слонять. Мне этот вариант кажется маловероятным. Все поэтические упоминания формы «слоны» в XIX и даже XVIII вв. однозначно ставят ударение на последний слог. Но откуда вообще взялось это выражение? И почему слон? Приведу цитату из книги С. В. Максимова, «Крылатые слова» (1899): Слоняться в смысле бездельничать; водить слонов — ничего не делать, даром теряя время. Один толковник пустился объяснять случаем из времен Екатерины. Слонов, приведенных царице от персидского шаха, «целые дни водили по Петербургу на показ народу, а за ними целые толпы, преимущественно молодежи, побросавшей всякое занятие, ходили разиня от изумления рот». Для Петербурга такое объяснение может быть и понятно, и вполне заслуженно, но дело в том, что исстари поется в одной песне: не слон слонится — грузно идет, неуклюжий — валит тяжелой походкой, а в сборнике былин Кирши Данилова, при описании богатырского лука, говорится, что у него «полосы были булатные, а жилы слоны сохатные». Отсюда Даль имел полное основание заключить, что не одно лишь животное жарких стран называлось слоном, но что под этим именем разумелось встарь вообще тяжелое или большое животное, которое «слоном слоняется» по лесам, хотя бы подобном тому же сохатому сибирскому лосю наших лесов. Но и в последнем выражении «слоном слоняться» все-таки слона не видно из-за обычного родному языку приему выражения подобных, например, нижеследующим: поедом ест, поколотом бьется, живмя живет, ревмя ревет, бегом бежит, потребовавших деепричастий для поддержки с целью усиления впечатлений и значения.

Андрей Белый в книге «Начало века» вспоминает о своей студенческой молодости. Говорит, ничего декадентского в нем не было. Бегал быстрее всех, лазил по карнизам, не болел (кроме одного пореза скальпелем), правил тройкой, укреплялся солнечным прожаром, распространял билеты, устраивал концерты и проч. И добавляет: …были слабости: к хорошо сшитой одежде; но стиль белоподкладочника был ненавистен; раз кто-то сказал: — «Белый ходит с Кантом». Разумелся философ: Иммануил Кант; было понято — «белый кант» студенческого сюртука, которым шиковали дурного тона студенческие франты; каламбур характерен для мозгов мещан. А в чем собственно ужасность белого канта? И что за стиль белоподкладочника? В 1884 году в России приняли новый университетский устав, в котором была прописана форма. Большинство бедных студентов-разночинцев себе позволить ее не могли и носили потертые «тройки» и шинели на дешевой черной подкладке. А вот студенты из аристократических семей носили сюртуки и шинели с белой шелковой подкладкой и таким же белым кантом. Добавьте к этому луку еще белые перчатки и шпагу на поясе. В общем, такие прото-мажоры. Естественно, бедные их товарищи по учебе не очень-то рады были всей этой демонстрации превосходства. Термин появился как презрительная кличка, и вроде как его никто не реклеймил с гордостью. Например, Марина Цветаева: Мы, вставшие за деревню, За ― дерево… С шестерней, как с бабой, сладившие ― Это мы ― белоподкладочники? Или Сологуб — Чуковскому про Блока: Вы считаете его великим национальным поэтом. А по-моему, весь свой национализм он просто построил по Достоевскому. Здесь нет ничего своего. России он не знал, русского народа не знал, он был студент-белоподкладочник. Сами себя белоподкладочники называли академистами, подчеркивая, что они-то пришли в университет учиться, а не революцию делать. При этом по факту к началу XX века эти царские мажоры зачастую формировали крайне-правые организации Например, Паустовский, «Беспокойная юность»: Схватки с «белоподкладочниками» сплошь и рядом доходили до рукопашной, особенно когда в дело вмешивалось кавказское землячество. Многие белоподкладочники стеснялись своих шелковых подкладок. И часто переодевались, даже маскировались под однокашников. Например, Гиляровский, «Москва и москвичи»: К ним присоединились уже несколько белоподкладочников, которые, не желая отставать от товарищей, сбросили свой щегольской наряд дома и в стареньких пальтишках вышагивают по бульварам. После 1920-х слово почти исчезает, но иногда его можно найти. Например, белоподкладочник дважды встречается у Солженицына в «Архипелаге». И дважды у Василия Аксенова: (1). В «Острове Крым», как красивая деталь, соединяющая с дореволюционной Россией: вот мои мерзавцы-белоподкладочники только и шастают по салонам врэвакуантов, скрипка, фортепиано, играют всякую дребедень от Гайдна до Стравинского… понимаете ли духовная элита… Мерзость! (2). И в повести о Леониде Красине «Любовь к электричеству». Приведу эпизод целиком, слишком уж он хорош, им и закончу: Я был тогда типичным белоподкладочником и на сходку пошел из моды… Ну, конечно, я уже считал себя марксистом, но… Нас тогда тоже затолкали в манеж, издевались… Меня почему-то выделил из всех один вахмистр, жуткая широкоскулая рожа с каменным подбородком и недоразвитым носом, колотил ножнами, ногами… Я расхорохорился, кричал: «Опричники! Палачи! Мы вам не турки!» Тогда этот вахмистр связал меня, заткнул рот тряпкой, оттащил в угол, бросил там на пол и сел мне прямо на лицо.

В романе Набокова «Лолита» (точнее в русском его переводе, выполненном самим автором) есть такое место: Я, как зачарованный, наблюдал за лицом Шарлотты, когда она, делясь родительскими треволнениями с другой дамой, делал американскую гримасу женской резигнации (с закатыванием глаз и свисанием одной стороны рта). Что это за женская резигнация? У того же Набокова, только на двадцать лет раньше, это же слово встречается в «Камере обскуре». Только в другом написании — резиньяция: Магда упиралась слепому в грудь, поднимала глаза к небу с комической резиньяцией или показывала Кречмару язык. И не только у Набокова! Если прошерстить всю русскую литературу, можно найти немало примеров этого таинственного слова (в обоих вариантах) у известных авторов, даже в школьной программе: — Тургенев, «Вешние воды»: Переход от отчаяния к грусти, а от нее к «тихой резиньяции» совершился довольно скоро в фрау Леноре; но и эта «тихая резиньяция» не замедлила превратиться в тайное довольство. — Фет. В письме Григорьеву: Ты рассуждаешь очень умно о резигнации, о положительности — и вдруг в следующем же письме поражаешь меня, что говорится, обухом по лбу. — Герцен. Былое и думы: Не резигнация ли это? Какое жалкое чувство; нет, лучше сердиться или страдать. — Гончаров. Фрегат Паллада: Проводник останавливается и осматривает, нет ли объезда: если нет, он нехотя пускает свою лошадь, она, еще более нехотя, но все-таки с резигнацией, без всякого протеста, осторожно ступает. — Горький, «Жизнь Клима Самгина»: Это — что же? — взвизгнул Лютов. — Это — резиньяция? Толстовство? — Замятин, «Москва — Петербург»: Энтузиастов, принимавших все без петербургской резиньяции, новая власть тогда нашла только в двух группах: футуристах, заготовленных Москвой еще до революции, и в новой группе «Пролеткульт». — Бродский: не будем упускать из виду элементы снисходительности и резиньяции, присутствующих в этом эпитете Так что же это такое? Словари дают такие определения: полная покорность судьбе, отказ от жизненной активности, от личного счастья, безропотное смирение, подчинение, отречение. Откуда это вообще взялось? Наверняка, вы знаете английские слова resign и resignation — подать в отставку и сама отставка (от нее, кстати, недалеко до отречения). Но в современном разговорном английском у слова этого нет психологического значения. А вот в польском есть. Слово rezygnacya (резыгнацыя), согласно польскому толкому словарю среди прочих имеет и такой значение: stan przygnębienia, który zwykle towarzyszy sytuacji, na którą nie ma się wpływu. То есть депрессивное (пришибленное!) состояние, которое обычно сопровождает ситуацию, которую вы не можете контролировать. У Адама Мицкевича есть даже печальный сонет под названием «Резигнация». Написан он был, кстати, в Москве в 1826 году. Впрочем, для Мицкевича и его друзей отсылка была очевидна. Отсылка к чему? К стихотворению Шиллера 1786 года под название Resignation (во французском и немецком прочтении тут уже появляется та сама резиньяция). У Шиллера это были стихи о том, что весна его жизни прошла безвозвратно и что он никогда не будет счастлив. Он написал их после разрыва с замужней женщиной, которая отказалась развестись, чтобы быть с молодым поэтом («Мой факел опустел!»). Для самого же Шиллера, к слову, это была очевидная отсылка к одноименным стихам Катулла. Кстати, вскоре факел Шиллера снова разгорелся — вскоре он увлекся другой девушкой.

Я даже и не знал, что та самая Софья Ковалевская не только первая в мире женщина — профессор математики, но еще и русская писательница.

Муж после ее ранней смерти (простудилась, потому что объезжала эпидемию оспы) собрал из рукописей и издал ее повесть «Нигилистка» — о Вере, молодой девушке в России 1870-х, которая выходит замуж за незнакомого ей политзаключенного, чтобы спасти его.

Мотив фиктивного брака Ковалевской был, мягко говоря, знаком. Она и сама так поступила, когда не могла выехать из России в университет, а отец не пускал. Правда потом ее брак стал настоящим (а с мужем они даже прятались от ее эмансипированных подруг).

Потому, видно, и зацепила Ковалевскую зацепила история Веры Гончаровой, с которой она познакомилась в Париже (вышла замуж за революционера Исаака Павловского и бежала с ним за границу). Повесть «Нигилистка» и стала литературной обработкой биографии Гончаровой.

Вера Гончарова, кстати, была дочерью младшего брата Натальи Гончаровой, жены Пушкина.

А Исаак Павловский был простым парнем из Таганрога. С детства он был знаком с Чеховыми (даже квартировал в их доме).

В реальности Павловский вел себя в Петропавловской крепости далеко не так героически, как списанный с него Павленков в повести Ковалевской.

На допросах в крепости он активно сдавал своих товарищей с Кавказа, за что и получил всего три месяца ареста по делу 193-х. Правда позже он все же пошел на манифестацию в честь освобождения Засулич, за что был выслан в Архангельскую губернию — откуда немедленно бежал за границу. С фиктивной женой.

В эмиграции Павловский написал очерк о своем заключении и отправил Тургеневу. Тот был в восторге и назвал его «потрясающим». В переводе и с предисловием Ивана Сергеевича этот текст вышел в парижской газете Le Temps.

Павловский стал достаточно популярен (с Верой он развелся в 1883 — год смерти Тургенева), был корреспондентом русских газет, писателем, драматургом, путешественником.

Снова свел знакомство с Чеховым. Вместе они вместе занимались делами малой родины. Сохранилось такое письмо Антона Павловича:

Был в Таганроге. Там хотят устроить при городской библиотеке маленькое подобие музея. <…>Теперь они пишут мне, а я пишу Вам. Не найдется ли у Вас чего-нибудь подходящего, с чем не жалко было бы Вам расстаться? Нет ли писем Тургенева, Золя, Додэ? Мопассана? Нет ли фотографий с факсимиле? Нет ли рисунков и проч. и проч.?

Через пару лет после того, как на шведском вышла прославляющая его повесть Ковалевской Иван Павловский даже стал рыцарем французского ордена Почетного легиона (его сын от второго брака André Pavlovsky, в XX веке известный французский архитектор, тоже получил этот орден — в 1950 году).

После 1917 года стало известно, что он предал своих товарищей, но всем уже было как-то не до этого, что нас в очередной раз подталкивает к непростым выводам о человеческой жизни, судьбе и справедливости.

Однажды вечером Николай I по своему обыкновению явился за кулисы императорского Александринского театра. К нему неожиданно смело обратилась актерка Варя Асенкова.

Варя говорила так: «Господин Полевой подарил мне для будущего бенефиса новую свою пьесу. Я уже начала роль переписывать, как вдруг узнаю, что цензура не разрешает пьесу. Ваше величество, только вы можете защитить эту драму, в которой нет ничего, кроме величайшей любви и уважения к России, веры в справедливость и в доброту императора».

Царь пообещал прочитать пьесу.

Сам Полевой тем временем сидел дома в подавленном состоянии уже несколько дней. Он-то написал эту верноподанническую пьесу никак не для актерки, а чтобы вернуть себе расположение властей, которые закрыли его «Телеграф» несколькими годами ранее и посадили его самого под полицейский надзор. А в итоге что?!

Николай действительно прочитал пьесу «Параша-Сибирячка». С некоторыми искажениями она была основана на подлинной истории подвига Прасковьи Луполовой, которая пешком из Ишима дошла до столицы и вымолила у царя прощения для своего отца.

Как отмечает в послесловии сам Полевой, сюжет этот к тому времени (к 1840 году) был уже воспет. Причем, что примечательно, не русскими литераторами. О Луполовой к тому времени написала французская писательница Софи Коттен, превратив, правда, ее историю в слащавую историю любви к додуманному поляку. Книгу Коттен перевели на основные европейские языки, включая русский. По ней в 1819 году поставили во Франции мелодраму, а в 1827 году в Неаполе оперу на итальянском.

Параллельно Ксавье де Местр, савойский эмигрант, потерявший все состояние семьи в Революцию и воевавший с Наполеоном на стороне русской армии, написал свою версию этой истории. В 1815 году в Париже вышли и имели большой успех две его новеллы — «Пленники Кавказа» и «Юная сибирячка» (собственно о Луполовой или, как он ее называет, Lopouloff).

Если вам вдруг кажется, что я называю каких-то ноунеймов с непонятными книгами, то вот для контекста такой факт: молодой Стендаль читал историю Параши и в версии Коттен, и в версии де Местра — и находил последнюю куда выше по художественной ценности.

Есть также мнение, что «Юная сибирячка» вдохновила Пушкина на образ Маши Мироновой в «Капитанской дочке», а «Пленники Кавказа» Льва Толстого — на понятно что.

Версия про связь с Пушкиным до сих пор остается домыслом литературоведов, так как прямых доказательств этого нет. Но есть вот что: де Местр женился в 1813 году на Софье, дочери Ивана Загряжского. Ее старший брат Александр был крестным отцом Натальи Гончаровой, будущей жены Пушкина. Ее младшая сестра Екатерина была крестной матерью всех детей Пушкина. А другая младшая сестра Наталья — была тещей Пушкина. Так что можно предположить, что Александр Сергеевич что-то слышал про де Местра!

А пока мы с вами тут рассуждали, Николай прочитал пьесу и не нашел «в этой драме ничего такого, чтобы следовало ее запретить». Представление кончилось нескончаемыми овациями. Публика настолько ошалела, что дочь царя Маша потеряла сознание.

Но овации были не господину Полевому, а актерке Асенковой. Асенкова через год умерла, всего 24 лет отроду.

А еще через пять лет от «нервной горячки» умер и сам Полевой (я бы хотел предложить из этого вывести мораль, но стоит ли?). Верноподданическая пьеса ему не помогла вернуться в фавор. За еще и сына-студента посадили в крепость за самовольную попытку перейти границу.

Пьесу же ставили еще долго, особенно по разным провинциальным театрам по всямим государственным праздникам — до самого 1917 года, после чего ее забыли напрочь. В 2004 году в Ишиме Параше-Сибирячке поставили памятник. В 2008 году в России сняли фильм «Параша-Сибирячка», который, если верить сводкам новостей в Яндексе, показывали активно во всех семинариях и православных клубах. Фильм, если честно, плохой.

Голос у Льва Николаевича дрогнул. Он немного помолчал и заговорил уже бодрым голосом:

— Неправда ли, хорошо? Эх, если бы Мопассан был жив, я непременно написал бы ему. Он из этого сюжета сделал бы шедевр. И я, когда молодой был, тоже бы хорошо написал.

Это из воспоминаний А. Цингера о пожилом Толстом (речь о зиме 1900/1901). Приводит Цингер и сам сюжет:

«В московском Кремле помещаются казармы какой-то караульной воинской части. При этих казармах есть квартиры и для офицеров. Так вот в одной из таких квартир жил молодой офицер с молодой, очень любимой женой.

В их счастливой супружеской жизни наступил важный, тревожный момент: должен был появиться на свет первый ребенок. Офицер, как водится, очень беспокоился и волновался. Действительно, роды оказались очень тяжелыми и с какими-то там осложнениями. Позвали доктора-специалиста. Тот исследовал роженицу, нашел, что положение очень серьезно, испробовал разные, какие полагается, меры, но все безуспешно. В конце концов доктор говорит офицеру: «К несчастью, наука тут бессильна. Вашей жене нужен теперь уже не врач, а священник».

Офицер, хоть и совсем не верующий, все же, чтобы соблюсти обряд, посылает денщика за священником. Тот идет по соседству в Чудов монастырь и приводит оттуда пожилого иеромонаха. Офицер встречает его в полном отчаянии, в слезах; для него черная ряса представляется уже началом похорон. Иеромонах наскоро исповедует умирающую, дает ей причастие, а потом идет к мужу и начинает расспрашивать о том, что нашел и что сказал доктор.

Оказывается, этот иеромонах «в миру» сам был когда-то врачом-хирургом, да и в монастыре продолжал полечивать и братию и прихожан, так что в келье у него имелся даже набор хирургических инструментов. Расспросив все подробно, иеромонах попросил у мужа разрешения и сам обследовал роженицу. Обследовал и говорит: «Знаете, по-моему, дело еще не так плохо. Если бы успеть сделать такую-то операцию, или наложить щипцы, или еще что-то такое, то, я думаю, можно бы еще спасти и больную и ребенка. Только надо действовать как можно скорей!»

У офицера вдруг является надежда. Иеромонах посылает служку к себе за инструментами, снимает рясу, засучивает рукава и производит операцию совершенно благополучно. Больная, которую ученый врач уже приговорил к смерти, как это часто бывает, оказывается вне опасности, ребенок остался жив; офицер в восторге, чувствует себя на седьмом небе, не знает, как благодарить иеромонаха… Одним словом, все кончается благополучно.

Однако иеромонах, прощаясь, говорит офицеру: «Только вы, пожалуйста, никому ни слова об этом не рассказывайте, а то мне очень может за это достаться. Я как монах такой операции делать не имел права». Офицер обещал никому не говорить, но как же не рассказать такой необыкновенный случай? Он под секретом рассказывает обо всем сначала родным, потом товарищам и знакомым, так что через несколько времени все в Кремле об этом знают, и слух доходит до духовного начальства.

И вот иеромонах попадает под суд митрополита. Оказывается, он как монах никак не мог видеть обнаженную женщину и делать ей операцию (это — страшное преступление!), никак не смел проливать человеческую кровь, имея при себе причастие (это преступление еще страшней), и т. д. В конце концов митрополит приговорил его к очень суровому наказанию — сослал в заточение в какой-то дальний монастырь. Но я думаю, что такой добрый человек, как этот иеромонах, может быть, радуется, сознавая, что страдает не то что без вины, а только за то, что сделал самое доброе, хорошее дело».

Ловите бонус ко вчерашней истории про Некрасова и тетрис.

Я пока собирал материал для нее, нашел в воспоминаниях Марины Цветаевой такой кусочек про 1917 год:

… денщик — мне: — Читал я вашу книжку, барыня. Все про аллеи да про любовь, а вы бы про нашу жизнь написали. Солдатскую. Крестьянскую.
— Но я не солдат и не крестьянин. Я пишу про что знаю, и вы пишите — про что знаете. Сами живете, сами и пишите.

<…>(«Про аллеи да про любовь» — не весь ли социальный упрек Советов?) (...Я тогда сказала глупость — не мужик был Некрасов, а «Коробушку» по сей день поют. Просто огрызнулась — отгрызнулась — на угрозу заказа. Кстати и вкратце. Социальный заказ. И социальный заказ не беда, и заказ не беда. Беда социального заказа в том, что он всегда приказ).

Забавно, подумал я, как быстро поменяло свое значение выражение «Х не мужик» на противоположное. Еще для Цветаевой сто лет назад «не мужик» означало «человек высших классов», а для нас сейчас обычно «не мужик» это что-то вроде «слабак».

Полез искать, где граница. И вы не поверите, но она приходится аж на годы оттепели. Два последних упоминания в старорежимном значении относятся к 1953 и 1961 годам:

— Никакой он не мужик, по-образованному свистит (Солоневич)
— Да не мужик я, ну вроде бы… одним словом, студент (Солоухин).

После этого «мужик» только в современном значении. Тот, кто бьет кулаком по столу, любит футбол и тачки, а также лежать с пивом на диване перед телевизором в майке-алкоголичке.

Но не будем сейчас о гендерных исследованиях. Собрал вам чисто покекать небольшую коллекцию «не мужиков» из прошлого:

— Я не мужик, сударь, а купец (Булгарин, 1829)
— Я не мужик. — Да кто же ты? — Ополченный! (Загоскин, 1830)
— Хочешь быть молодцом, так будь джигит, а не мужик (Толстой, 1861)
— Макар Иванович прежде всего — не мужик, а дворовый человек (Достоевский, 1875)
— Нельзя же, дружок, ходить с грязными руками… ты не мужик! (Станюкович, 1877)
— Я не мужик, я унтер-офицер, отставной каптернамус (Чехов, 1886)
— Коли, теперя, сёдни — это все мужицкие выражения, а ты уже не мужик (Горький, 1922)
— Я сам не мужик, хотя, конечно, я тоже и мужик (Пришвин, 1922)

Эта история начинается как любой бестселлер Гоголя.

Сороколетний барин с еще не длинной бородкой и едва наметившей лысиной с поезда пересаживается на лошадей, едет до своей усадьбы — посмотреть, каково теперь крестьянам после реформы. Барин — известный либерал и издатель прогрессивного журнала, в конфликте поколений он, конечно, на стороне зумеров, на всём, что было, он смело ставит nihil, даже на Тургеневе в своей редакции.

Барина зовут Николай Алексеевич Некрасов. На календаре же июнь 1861 года.

Из имения барин едет на охоту — в костромские леса. Едет, разумеется, на трех тройках. В одной он сам, а в других двух — обснарядка и кухня. С ним слуги, повар и егерь по имени Кузьма. Плюс любимый пойнтер Фингал.

Эта процессия по тракту вдоль Волги докатила до Костромы, где барин расположился в лучшей гостинице города в лучшем номере на втором этаже. Гостиница называлась «Лондон».

На следующий день барин пил чай и смотрел в окно на Сусанинскую площадь. Ему прислуживали «лондонские» лакеи. К ним он и обратился с просьбой: голубчики, отыщите мне компаньона, чтобы написать песню для игры в тетрис.

Лакеи убежали выполнять приказание. И нашли на той же площади Гаврилу Яковлевича Захарова. Гаврила Яковлевич был известный охотник и нес как раз дупелей (это птичка такая) новому губернатору.

Пришли, значит, в номера. С дупелями прямо на веревочке. Ну, говорит егерю, Кузьма, налейте ему двусоставную. Гаврила Яковлевич выпил двусоставную и так там и уснул у них в каморке. Дух перешибло.

Так и началась дружба Захарова и Некрасова. Вместе они на охоту ходили. Ну как вместе, еще с поваром, кухней и всей этой процессией. И Гавриле Яковлевичу Захарову собственно Николай Алексеевич посвятил «Коробейников», из которых потом сделали русскую народную народную песню про харассмент:

Ой, полна, полна коробушка,
Есть и ситцы и парча.
Пожалей, моя зазнобушка,
Молодецкого плеча!
Выди, выди в рожь высокую!
Там до ночки погожу,
А завижу черноокую —
Все товары разложу.
Цены сам платил немалые
Не торгуйся, не скупись:
Подставляй-ка губы алые,
Ближе к милому садись!

Музыку к этим стихам, сейчас больше известную человечеству как Tetris Theme, написал в 1898 Яков Пригожий, капельмейстер московского цыганского ресторана «Яр». Вообще умершему в 1920 Пригожему и повезло, и не повезло. Написанные им мелодии (например, кроме «Коробушки» — «Когда я на почте служил ямщиком», «Мой костер в тумане светит» и проч.) получили им бешеную популярность, но их почти сразу стали считать народными, забыв имя автора.

Именно в качестве народной песня «Коробушка» стала саундтреком игры в «Тетрис». Причем в изначальной, «русской» версии «Тетриса» никакой музыки не было вовсе. Она появилась в американской и японской версиях игры, причем канонической стала восьмибитная аранжировка «Коробейников», сделанная японским композитором Хирокадзу Танака.

Уже на эту обработку появилось много реймеков и отсылок. Например, у Scooter есть песня 2007 года Whistling Dave, где в течение всего трека повторяется мелодия Танаки. В комментариях на ютьюбе люди ностальгируют: тетрис, геймбой, детство. Нет-нет, кто-то да напишет: это же русская народная песня K O R O B E I N I K I.

Но никто не вспоминает Якова Пригожего. Никто не вспоминает Николая Некрасова. Егеря Кузьму. Собачку Фингала. Тройку с поваром и кухней. Стопку двусоставной. И Гаврилу Яковлевича Захарова.

Некоторое время назад я перечитывал для нашего книжного клуба все рассказы Тэффи и сделал себе такую выписку:

«…Зашла я как-то к добрым старым знакомым на огонек. Застала всю семью за столом, очевидно, только что позавтракали. (Употребила здесь выражение «на огонек», потому что давно поняла, что это значит просто без приглашения, и «на огонек» можно зайти и в десять часов утра, и ночью, когда все лампы погашены.)»

Этот рассказ ее вышел в сборнике 1911 года. То есть на стыке XIX и XX веков выражение зайти на огонек уже теряло историческое буквальное значение (зайти вечером в гости без приглашения к человеку, у которого горит в окне огонек — например, свечи). Что в принципе логично: ведь появились электричество и телефон.

При помощи корпуса русского языка я решил проверить это. Когда именно перестали говорить «на огонек», имея в виду буквальный огонек?

В течение XIX века вариант «зайти на огонек» сильно уступает буквальному «идти на огонек» (скажем, выбраться ночью из леса), и только в последней трети столетия начинает преобладать значение «заглянуть наудачу в гости», которое так или иначе сохраняет еще огонек в окне:

— Ежели же пулька не составлялась, то отправлялся в театр или же в другой знакомый дом, где, по его соображениям, хозяин должен был выть от тоски, в ожидании, не зайдет ли кто на огонек (Салтыков-Щедрин, 1875-1879)
— Началось это с привычки отправляться в пятом часу прямо из-за вкусного обеда спать в кабинет и просыпаться только в восьмом часу, когда на огонек к чаю сходился весь его кружок (Фет, 1862-1889)
— Впрочем, он скоро вернулся из какой-то таинственной поездки и приехал к Галактиону ночью, на огонек (Мамин-Сибиряк, 1895)

В первой половине XX века выражение «на огонек» часто стали заключать в кавычки, чтобы как раз показать небуквальность огонька:

— Я заходил к нему ― «на огонек»; он посещал мой дом. (В. Иванов, 1915)
— По странному совпадению клевреты стали слетаться «на огонек» — один за другим (Аверченко, 1923) 
— Вы все еще будете «отводить душу» и «говорить по душам», ходить друг к другу «на огонек» (Кржижановский, 1929-1930)
— Всякий раз, снимая в передней шинель и отстегивая шашку, он краснел и говорил, что зашел «на огонек» или для того, чтобы посоветоваться с дядей Колей по делу (Паустовский, 1946)

Были, впрочем, и буквальные употребления, больше похожие на игру слов:

— Да уж если пришел кто на огонек наш, так пусть греется (Маршак, Двенадцать месяцев, 1943)
— Во время гражданской войны в домах старались не зажигать света, что не привлечь внимания бродячих кондотьеров: вдруг вздумают и заявятся на огонек (Надежда Мандельштам, 1960-1970)

Сюда же можно отнести и стихи молодого Пастернака (1926-1927):

Как по извечной странности
Родимый дух почувствовав,
Летит в окошко пустошь,
Как гость на огонек?

Ко второй же половине XX века буквальный огонек окончательно тускнет и слипается с предлогом «на» в единое смысловое целое — в таком виде сохранился он и до наших дней.

Например, у внезапно слишком актуального Высоцкого (1969):

И я прошу вас, строго не судите,
Лишь дайте срок, но не давайте срок,
Я буду посещать суды, как зритель,
И в тюрьмы заходить на огонек

Язык всегда немного другой. В фантастике герои попадают в прошлое и легко говорят со своими предками. Делается обычно допущение, что несмотря на разницу в столько лет трудностей с пониманием не было бы. Ну или добавляют пару гэгов вроде «Паки, паки, иже херувимы».

А вот если подойти к такому гипотетическому сценарию с лингвистической дотошностью, можно построить натурально комедию положений только на изменениях языка.

Я уже рассказывал раньше в канале, что слово «Дюнкерк» во время Пушкина означало конечную точку одного из самых популярных маршрута из Петербурга в Западную Европу по морю.

И если представить, что Александр Сергеевич перенесся в наше время и увидел билборд с фильмом Нолана, он подумал бы прежде всего об этом.

Ну это как мы если бы вы перенеслись в XXIII век и увидели рекламу голографического иммерсивного шоу JFK или «Хитроу» и решили бы, что это про известные аэропорты в Нью-Йорке и Лондоне соотвественно, а оказалось бы, что это про великую битву про Джей-Эф-Кей 2158 года, где боевые киберпсы «Бостон Дайнемикс» разбили инопланетных захватчиков. Или нет.

Словом, я люблю, когда слово остается, а контекст сильно меняется. Из своих заметок что складирую для канала, я соорудил на днях фразу «сирена в Чернобыле».

Что представим мы? Правильно: авария на атомной электростанции и заунывный вой. Других вариантов нет.

А теперь мы отправляемся с вами на 150 лет назад, и встречаем такое же выражение в журнале. Или даже в устной речи. Что оно будет означать?

Оно будет означать соблазнительную женщину в зарослях полыни. Что? Да!

Давайте по порядку. С «сиреной» попроще. Из греческих мифов мы помним, что сирены пели Одиссею и морякам коварные песни — и надо было затыкать уши. Но к обычной жизни мы это слово не применяем. Сирена это гудок. А сирена из мифов это сирена из мифов.

А вот до начала XX века сиренами иногда называли женщин из плоти и крови. Хитрых и обольстительных, коварных и привлекательных. Вот несколько примеров:

— «штучка» — это не то ли самое, что папенька сиренами называет? (Салтыков-Щедрин, 1879)
— … решился мысленно не пускать дочь в хозяйский дом во время пребывания там этих «петербургских сирен», как прозвал он прибывших дам (Гейнце, 1898)
— это ли, — думал я, — актриса, обольстительная сирена? (Красницкий, 1898)
— женщин-сирен создает не одна только городская среда (Гроссман, 1914)

Теперь чернобыль. Он же — чернобыл, чернобыльник, чернобылье. Для начала давайте сдвинем ударение на последний слог, как здесь у Клюева:

Что начертала косуля,
Всё оборотится в быль…
Эх-ма! Лебедка Акуля,
Спой: «Не шуми, чернобыль!»

Чернобыль или чернобыльник это другое название полыни обыкновенной (в отличие от полыни горькой у нее высокий красный стебель и бальзамический запах), их часто ставили в XIX веке через запятую. Например, у Тургенева:

— … ела она чернобыльник и полынь по межам («Степной король Лир»)
— … длинные межи, заросшие чернобыльником, полынью и полевой рябиной («Дворянское гнездо).

Или у Лескова в «Некуда»: … сухие бурылья чернобыла и полыни.

Почему мы перестали использовать слово чернобыль/чернобыльник? Понятно, почему. Авария все перебила. Растения с красным стеблем еще растут, но их никак не называют. Или называют полынью.

А вот почему перестали женщин называть сиренами, я не знаю. Возможно 150 лет это был фривольной комплимент, а теперь прозвучит грубо, что ты, мол, как сирена орешь. Даже как-то грустно!

Людям всегда обещали, что потом будем лучше. Сейчас мы строим пирамиды. Или пашем на барина. Или нас бьют дубинками космонавты. Но потом обязательно станет лучше. Если повезет — при нашей жизни. Или уже при наших детях. Или внуках. Или вообще в загробной жизни…

Людям всегда обещали, что потом будем лучше. Сейчас мы строим пирамиды. Или пашем на барина. Или нас бьют дубинками космонавты. Но потом обязательно станет лучше. Если повезет — при нашей жизни. Или уже при наших детях. Или внуках. Или вообще в загробной жизни или в следующей реинкарнации. Или когда пространственно-временной континуум схлопнется.

Все часто повторяют бестолковую, в общем, фразу «время всех рассудит», что она, кажется, стала аксиомой. И недавно, читая Герцена, я встретил горький пример обратно — спустя столетия зло не было наказано или осуждено, но, напротив, оно было пусть и коряво, но восславлено.

В 1848 году в «Современнике» вышла повесть «Сорока-воровка» (сам Герцен к тому времени уже год был в эмиграции и с интересом наблюдал за начинавшимися по всей Европе революциями). Как ее пропустила цензура, я, если честно, не знаю.

Позднениколаевский режим был очень похож на современные российские реалии: тотальные запреты всего, реакция, полицейщина, репрессии, спертый воздух. Достоевского через год фейково расстреляют за чтение письма Белинского, а Тургенева через три года посадят на месяц в изолятор за некролог Гоголю.

В общем, цензор или проглядел, или втайне симпатизировал Герцену, потому что это была никакая не беллетристика, откровенный выпад против крепостного права.

Повесть — реальный случай из биографии актера Михаила Щепкина (ему же повесть и посвящена). Фабула такова. Молодой актер, желая заработать денег, решает устроиться в театр князя Скалинского. Он смотрит постановку по французской мелодрама «Сорока-воровка» (позже по ней Россини еще написал оперу), и ничто его не впечатляет кроме актрисы, игравшей заглавную роль Анеты. Не без труда герой добивается разговора с ней и узнает, что Скалинский завел в театре поистине рабские порядки, а ее несколько пытался сделать своей любовницей. Она не просто ему отказала, но и «назло» забеременела от другого — и теперь ее не ждет ничего хорошего. Ведь она просто его собственность.

В итоге актер собирает быстро вещи и уезжает. Девушка же вскоре умирает.

Под именем Скалинского здесь выведен реальный орловский крепостник Сергей Каменский. Вот как его вспоминал Лесков в «Тупейном художнике»: «…я помню ещё огромное серое деревянное здание с фальшивыми окнами, намалеванными сажей и охрой, и огороженное чрезвычайно длинным полуразвалившимся забором. Это и была проклятая усадьба графа Каменского; тут же был и театр».

Каменский не просто избивал крепостных актеров. Он это делал (!) во время представлений, между актами и прямо за кулисами. Современники вспоминали, что свист плетки и крики были слышны прямо из зрительного зала.

Прошло 160 лет. Умер Каменский. Умерла Российская империя. Умер Советский Союз. Появилась новая демократическая Россия.

В 1995 году площади на месте этого проклятого театра, где публично истязали и непублично насиловали людей, было присвоено имя Каменского. Правда произошла, видимо, какая-то бюрократическая ошибка и вместо имени садиста, как было запланировано, то есть вместо «площади Каменского», она теперь на всех картах называется «Каменской площадью». И параллельно в музее истории орловской сцены поставили бюст графа Каменского.

Наверное, здесь нужно сделать какой-то вывод, но как-то не хочется.

Сегодня для любого человека в России слово «Мальвина» означает одно и то же — девочку с голубыми волосами. Ну понятный культурный код: повесть красного графа Толстого (1936), затем миллионные тиражи, экранизации.

В оригинале Коллоди нет персонажа Мальвина (там добрая фея, что умерла от горя), но Алексей Толстой ее и не изобретал. Вообще его сказка про Буратино это не просто творческий перевод, это еще и множество отсылок «для своих», например:

— сцена, где Мальвина предлагает решить задачу про яблоки, повторяет фонвизинского «Недоросля»;
— палиндром «А роза упала на лапу Азора» написан Фетом;
— считается, в образах Буратино, Пьеро, Карабаса-Барабаса, Папы Карло и Джузеппе Толстой вывел знакомых ему из литературной и театральной тусовки его времени (называют имена и Блока, и Гумилева, и Станиславского, и Горького и т.д.);;
— золотой ключик вообще взят с родового герба Толстых (там сабля и стрела продеты через золотой ключ).

Но все же почему Мальвина?

Классическое объяснение, которое вы найдете везде, включая «Википедию», таково: имя Мальвина пришло из поэм Оссиана — знаменитой мистификации конца XVIII века. Шотландский поэт Макферсон написал тогда эти «народные» песни как бы от имени легендарного кельтского барда III века.

Главные герои песен — собственно Оссиан, его отец Фингал (еще одно слово, которое любой образованный русский в XIX веке понял бы иначе чем сегодня, значение «подбитый глаз» появилось лишь после 1917 года), сын Оссиана Оскар и его возлюбленная Мальвина.

Имени Мальвина у кельтов не было, и Макферсон его просто придумал, как, например, и имя Фиона (привет фанатам Шрека).

Но в буквально оссиановском значении слово «Мальвина» почти не встречается в русской литературе XIX века. Например, его вставляет Жуковский в свой вольный перевод баллады Томаса Кемпбелла «Уллин и его дочь» , действие которой происходит во «вселенной» поэм Макферсона:

«Мое дитя, назад, назад!
Прощенье! возвратись, Мальвина!»
Но волны лишь в ответ шумят
На зов отчаянный Уллина.

И у Полевого в 1833 году: «Мне досадно даже было, что Аркадиев идеал женщины не походил на Мальвин и Миньон». Миньона это героиня Гёте. И все.

Но этого очень мало. Буквально крупицы упоминаний в прозе и письмах. В поэзии действительно, кроме перевода Жуковского, можно найти упоминания Мальвины в оссиановском смысле у юного Пушкина (1814), у Батюшкова, Гнедича, Муравьева, но в небольшой промежуток в времени в 1800-е.

Дальше как отрезало. Почему?

У того же Пушкина в «Онегине» встречается слово «Мальвина»:

Сие глубокое творенье
Завез кочующий купец
Однажды к ним в уединенье
И для Татьяны наконец
Его с разрозненной Мальвиной
Он уступил за три с полтиной,
В придачу взяв еще за них
Собранье басен площадных,
Грамматику, две Петриады,
Да Мармонтеля третий том.

Здесь «Мальвина» не оссиановская, а героиня романа мадам Коттен, популярной писательницы начала XIX века, позже забытой. Впрочем, в ее сюжете Мальвина едет в Шотландию, так что засчитаем тоже за отсылку.

А вот другое имя — Моина — в «Онегине» встречается дважды, например:

Онегин полетел к театру,
Где каждый, вольностью дыша,
Готов охлопать entrechat,
Обшикать Федру, Клеопатру,
Моину вызвать (для того,
Чтоб только слышали его).

Моина — это та же Мальвина. Только из пьесы Озерова «Фингал» (1805), в которой он зачем-то заменил некоторые имена Макферсона. Это была ключевая женская роль для русского театра первой половина XIX века, включая домашние постановки.

Вот, например, у Герцена (1840): «Вечером мы читали на память отрывок из «Фингала» — она была Моина, я Фингал, с тех пор еще ни разу я не развертывал Озерова».

Это объясняет, почему Мальвина долго не упоминалась в России, ее подменил Моиной Озеров. А к началу XX века Мальвина постепенно вернулась — через немецкий романтизм — и как популярное женское имя (у Куприна, Фета, Салтыкова-Щедрина), и как героиня романсов. Оттуда ее и взял наш красный граф 1882 года рождения.

Читаю к нашему книжному клубу «Петровых в гриппе и вокруг него». Понял, что вполне можно установить точную дату описываемых событий.

1) в начале, где рассуждения про власть, есть упоминание «Путина и Росселя у стенки», Россель — губернатор Свердловской области с 1995 по 2009 гг., Путин президент с 2000 г., значит, это точно с 2000 по 2009 гг.; плюс нам на это указывают фразы про девяностые в прошлом и тот факт, что можно сказать, что у тебя нет мобильного (для начала нулевых нормально);

2) мы знаем, что в основном действии Петрову 28 лет;

3) в третьей, детской, главе Петрову четыре года, в этой же главе упоминаются фильмы «Осенний марафон» и «Дюма на Кавказе», оба 1979 года;

4) следовательно, Петров 1975 года рождения (сам Сальников — 1978);

5) следовательно, время действия основной части — 2003 год.