Я знаю, что я пишу отвратительно и небрежно, при этом люблю это дело. И вряд ли бы любил, обладай я мастерством слова. Но я пишу закрытыми глазами, пытаясь отразить на виртуальной бумаге образы мысли, а не слова. Я знаю, что я боль и ненависть для редакторов и секретарей научных журналов. Говоря о научных текстах, у этого есть вполне прагматическая причина, вытекающая из природной склонности к лени, тоске и апатии: я прекрасно знаю, что какой бы ты текст не послал в редакцию – всегда найдутся места, которые придется править. Если, конечно, это не редакция какого-нибудь Вестника воронежского аграрного колледжа. И, поскольку править все равно придется, то первый вариант текста я почти не проверяю, отправляю как есть с кучей разносортных ошибок, за что и получаю заслуженный упрек, что пишу я как курица лапой. Раньше к этому добавлялась еще крайне странное и излишнее длинное построение предложений, с кучей деепричастных оборотов, позволяющих на в одном дыхании уложить как можно больше содержания. В начале претензии редакторов отталкивают, воспринимаешь их как личную обиду, особенно когда твои гениальные тексты отказываются публиковать, ссылаясь на их неактуальность. Но спустя какое-то время воспринимаешь это как должное, как часть игры, элементы которой следует соблюсти, чтобы текст состоялся. Как справедливо отметил один мой старший коллега: тексты не пишутся, тексты публикуются. И не вольно вновь задаешь себе вопрос: а кто я, автор или скриптор? Какое место я здесь занимаю? Мы знаем о смерти автора, ознаменовавшую рождение читателя. Эта смерть стерла представление, что текст должен что-то содержать такое, что издали должно напоминать смысл, который бессонными ночами нам вязал великий автор. О нет, автор бывает такого напишет, что потребуется другой гений, способный растолковать, а что же такого он там понаписал. Например, так произошло в известном смысле с Достоевским в прочтении М.М. Бахтина. Бахтина иногда связывают с постмодернистской философией, и по внешним признакам можно найти такие основания, но в строгом смысле нет, – но об этом кроме прочего я говорю в своей диссертации, здесь же просто замечу, что Бахтин так вывернул творчество Достоевского, что написал фактически философско-антропологический трактат, а не литературоведческий опус, за который при жизни Бахтина некоторые литературоведы не без оснований считали его «выдумщиком». Это пример смерти автора. Но есть и другая смерть, точнее будет сказать – нерождении автора, и именно на это я обратил внимание в начале этого текста как казус. Если с художественным текстом все более-менее ясно, то перед нами более печальная картина автора и его места в тексте в событии научного текста. Здесь же как нигде еще с большей очевидностью мы приходим к несуществованию автора. Кто автор научного текста? Вот вопрос, который порой я ставлю для себя, ответ на который не столь однозначный. Да, можно сказать, автор – тот, чье имя стоит в заглавии статьи, опубликованной в журнале… И вот уже вопрос: у любого научного журнала есть критерии, которые необходимо соблюсти для публикации, порой очень строгий и выматывающие, есть определенные признаки жанра, которым следует соответствовать, и, конечно, есть редакторская политика, которая нередко принимает пусть и неявно, но участие в построении текста. Поэтому я до сих пор убежден, что научить писать научные статьи можно любую обезьяну, – это дела навыка и во многом техническая задача, требующая усидчивости и умения работать с текстами. Это является одной из обратных сторон научного жанра, притязающего на некую объективность. Наука ли философия или нет, – это вопрос открытый, но писать о ней необходимо научно. Но любой текст всегда репрезентирует какой-то жанр. Он может быть не завершен и быть в процессе становления, – как роман по мысли Бахтина, – но не быть его не может. Что же остается автору? Чувство удовольствия, возникающее в процессе создания текста или чувство сожаления за потраченное время? Только имя, только несколько строк в начале в аффилиации к статье.