Эллиниcтика. Страница 7
596
@hellenistics
Забытые страницы истории классической древности, сиречь Древней Греции и Рима.
-
Эллиниcтика
На заре времён чёрный цвет ещё не считался сколько-нибудь дурным, и противостояние «хорошего», «доброго» белого и «плохого», «злого» чёрного древним было неведомо. Да, чёрный был связан со смертью, но только в смысле возвращения в землю, которую и обозначал. Так было уже в Египте, или Кхеми, «Стране чёрной земли», где чёрный олицетворял плодородную землю Нила. Там чёрный был однозначно «хорошим», а «плохим» или даже злым был красный, цвет мёртвой пустыни, песков и барханов. Вот и в шахматах изначально чёрные противостояли красным, да и сейчас в Азии они выкрашены именно так. Впрочем, и в Европе только с сер. XIII в. появляется знакомая нам оппозиция, а злым в средневековых романах был вовсе не Чёрный рыцарь, но Красный. До того момента чёрный и белый не знали противопоставления, не были полярны. Врагами они стали под влиянием христианской теологии, которая чёрный сделала символом зла, он стал воплощать ту тьму, о которой так много говорилось в Библии, и которая была отсутствием света, i.e. белого, но также и цвета в принципе, будучи отсутствием цветов. Надо сказать, что и теория Большого Взрыва думает аналогично, что «из тьмы родился свет», поскольку является позитивистской обработкой и легитимизацией этого старого мифа. Древний же мир относился к эти цветам иначе, каждый из них мог восприниматься как положительно, так и не очень; иное дело христиане, которых следует признать прямо-таки мастерами всё упрощать, банализировать. Обозная чёрный или белый цвет, древние использовали сразу несколько терминов, и только в христианские времена для каждого из этих оттенков остался только один, — эта тенденция характерна для всех европейских языков. Для них важнее, собственно, был не сам цвет, но его насыщенность, яркость, плотность, тон же был глубоко вторичен. Так, римляне выделяли ater, который сперва был нейтральным, а потом — матовым, тусклым чёрным, пока, наконец, ко II в. до н.э. не стал неприятным, грязным цветом. Вторым чёрным был niger — яркий, насыщенный, блестящий оттенок, сперва употреблявшийся крайне редко, затем, к I в., ставший положительным чёрным, пока, наконец, совсем не вытеснил первый из употребления. Белый римляне тоже делили на albus (отсюда — albino, альбинос) и candidus. Как это ни контринтуитивно, молочно-белым, если вы понимаете, о чём я, был именно первый, альб, а второй — белым белоснежным, ослепительным, а также сакральным, политическим — этот цвет носили те, кто баллотировался в сенаторы, оттого называвшиеся кандидатами. Германские языки тоже знали по два слова равно для чёрного и белого; в древневерхненемецком и староанглийском это соответственно swarz/swart, тускло-черный, и blach/black, черный яркий, а также wiz/wite, матово-белый, и blank, белоснежный. В немецком от двух слов остаётся лишь одно, schwarz, только к нач. XVI в., в английском swart употребляется, хоть и редко, и в XVIII в., наряду с black, и лишь потом исчезает совсем. Здесь мы вновь можем убедиться, что древним были куда важнее яркость и насыщенность, нежели собственно оттенок, и потому два противоположных из них могут иметь общую этимологию: так, black, ярко-чёрный, и blanc, белоснежный, происходят от одного корня bli(n)k, «блестеть». Как и в латыни, тусклые цвета скорее воспринимаются как дурные, негативные, яркие же — как нечто хорошее. Бесцветность же наши предки недолюбливали, предпочитая не просто цвет, но особо яркие, сочные оттенки; в наши дни миф о белоснежной, белокаменной Античности надёжно уже похоронен, и точно известно, что греки с римлянами раскрашивали всё, от статуй до зданий. С другой стороны, цвет у них, как и у отцов артхауса вроде Тарковского, играл вспомогательную роль — ведь их искусство почти ничего не потеряло, дойдя до нас совершенно обесцвеченным, и даже казалось, что так и надо. ⬅️ «Как и почему чёрный с белым перестали быть цветами?», 4/4 -
Эллиниcтика
После опытов Ньютона с призмой любой физик или просто наукоцентрист, позитивист, etc. неизменно скажет вам, что чёрный никакой не цвет, но отсутствие всякого цвета, или, точнее, поглощение оных, тогда как белый — их отражение. Эта точка зрения заслуживает права на жизнь, однако, естественно, не является единственной — как ни еретически могут звучать эти слова в наше время тирании аргумента «учёные доказали». Впрочем, процесс выписывания чёрного из цветов начался задолго до этого арианина. Впервые чёрно-белый мир был создан книгопечатанием; если манускрипты раскрашивались очень часто, да и чернила с бумагой у них часто были далеки от подлинной черноты с белизной, то Гутенберг и его последователи утвердили новый стандарт, создав первый по-настоящему чёрный оттиск на действительно белой, даже белоснежной бумаге. Отпечатанные гравюры также были чёрными, — хотя и была технология по их раскрашиванию, но она не снискала популярности. Вот почему и поныне настоящей, серьёзной книгой воспринимается лишь та, что «написана чёрным по белому», полихромия же воспринимается как нечто странное, быть может, модное молодёжное. Согласно Пастуро, с кон. XV в. «черный и белый … начнут восприниматься как некая противоположность цвету», «стали расцениваться как не-цвета». Ещё ранее, в геральдике, чёрный считался как бы отсутствием цвета, чем-то пустым, что можно заполнить другим; в наши дни это скорее белый, так, пустой лист называется «белым» — blanc. Так, Чёрный рыцарь из романов — не злодей, но герой, например, Ланселот, выступающий инкогнито, злым же оказывается рыцарь Красный. Итак, чёрно-белый мир своим появлением обязан в первую очередь техническим особенностям производства. Это касается как книгопечатания, так и раннего производства фотографии/киноплёнки, и, таким образом, та великая, даже чрезмерная склонность к монохромности, которая характерна для многих поклонников артхаусаавторского кино, является ничем иным, как ностальгией по более ранним временам, и, далее, карго-культом, слепым, бездумным подражанием эпохе. Да, тогда действительно массового было меньше, но только в силу пока ещё несовершенной технологии, и одно лишь возвращение к последней не сделает продукт столь же качественным, но лишь обманет потребителя, который неким задним разумом может вообразить, что видит продукт тех самых времён, когда книга, фотография или кино куда чаще были авторскими, ручной, так сказать, работы. По этой логике можно начать пользоваться старыми фотоаппаратами, поскольку во времена, когда они применялись, фотография ещё не стала ширпотрёбом, сделать фотоснимок ещё не мог любой и каждый нажатием пары кнопок… а, постойте, так уже делают, и весьма активно. Воистину карго из палаты мер и весов. Вот и один из отцов теории фотографии, преструктуралист Ролан Барт, пишет подобное, заявляя, что «цвет не вызывает у него никакого энтузиазма» и делится впечатлением, «что и в фотографии в целом цвет точно так же как штукатурка, post factum, наложился на изначальную истину черно-белой фотографии»; он сравнивает в фотографии цвет с румянами, которыми раскрашивают умерших. Однако мнение это теперь, зная его генезис, ничего, кроме улыбки, не вызывает. «Как и почему чёрный с белым перестали быть цветами?», 3/4
-
Эллиниcтика
А ведь когда-то чёрный и белый отнюдь не противостояли прочим цветам, но считались просто одними из палитры. Окончательное изгнание их случилось под действием научных открытий, в частности, когда Ньютон разложил свет при помощи призмы. Чёрного тогда обнаружено не было, и фраза да Винчи о том, что-де он не является цветом, окончательно утвердилась. После этого чёрный буквально вычеркнули из живописи, которую теперь заполонило буйство красок. Так окончательно оформилось противостояние между формой и цветом, рисунком и колоритом, или, как сейчас говорят, line'ом и colouring'ом. Впрочем, бытовало оное противопоставление уже в Италии эпохи Возрождения, а затем с новой силой разгорелось во Франции в посл. тр. XVII в. Противники цвета полагали, что он бездуховен, не является продуктом подлинного творчества, ибо создаётся материальной красящей субстанцией, тогда как рисунок — порождение возвышенного, ума и души. Колорит, ergo, относили к чувственному миру, который презирали ещё древние греки, тогда как форму — к умопостигаемому, напротив, крайне уважаемому с тех же времён. Это последнее сравнение, собственно, и позволяет нам выйти из этого предполагаемого противоречия, записав в заблуждающиеся и тех, и других. Целиком неправы те, кто, подобно глупым обывателям, бездумно и дорефлективно доверяет своим органам чувств и совсем не использует свой разум, i.e., в данном случае, полагает, что важен только цвет, и потому, например, заполняет полотно исключительно разноцветными брызгами, демонстрируя свой бунт против формы. Однако неверен и взгляд Платона, считающего, что нужно уповать на один только разум, отвергая чувства в принципе, познавая мир только лишь с помощью разума, «с широко закрытыми глазами», ergo, делая исключительно абрис, не знающий цвета, или, того хуже, рисуя чёрные квадраты на белом фоне, восставая уже против колорита. Другое сравнение называло цвет эмоциональным, чувственным, по-настоящему творческим, даже женским, тогда как рисунок — строгим, суровым, мужским. Здесь мы тоже, собственно, без труда разрешим конфликт — каждый ведь знает, что настоящий греческий οἶκος,/римская familia состоит как из мужчины, так и женщины, но, разумеется, там наблюдается некоторое главенство первого, отнюдь, впрочем, не тираничное; вот и в живописи обрисовка всё-таки в известном смысле важнее, а цвет уже к ней прилагается. Чёрный ко времени своего «исхода» из числа цветов был самым популярным цветом, но кумиром своим мир выбрал его не добровольно, а по принуждениями, благодаря стараниям протестантов, утвердившего его как наилучший, самый главный, единственный приемлемый цвет. Прочим же краскам, особенно ярким, была объявлена война, хотя прежде, на протяжении равно Античности и Средних веков, люди предпочитали одеваться весьма пёстро и ярко, носили многие оттенки, широкую гамму тонов. Теперь же, благодаря Лютеру и его соратникам, на долгие века наступила тирания чёрного, символа смирения и воздержанности, вечного покаяния и напоминания о грехопадении. Отцы Реформации стали закрашивать фрески, ломать мозаики, выдирать золото, обряжать людей в бесцветное, и сами первыми подавали пример. Впрочем, и они опирались на более раннюю традицию, отцом которой можно назвать некоего св. Бернара, который на рубеже XI и XII вв. причислил цвет к греховным понятиям и призывал отречься от него; они лишь довели её до логического апофеоза, выкрасив весь мир в чёрное. И поныне у протестантов большие трудности с яркими тонами — так, был случай, когда в США амиши отказывались прикрепить на свою лошадиную упряжку оранжевый знак, обязательный для любого транспорта, а когда их арестовали — отказались от оранжевых тюремных роб. (Читайте также на Бусти статью о том, почему у греков не было понятия девственности.) ⬅️ «Как и почему чёрный с белым перестали быть цветами?», 2/4 -
Реклама
-
Эллиниcтика
Какая же глупость бессмысленная этот ваш чёрный квадрат Малевича, неправда ли? Самое что ни на есть воплощение понятия «дегенеративное искусство». Ну вот зачем такое было создавать? Ведь любой это может, не так ли? Впрочем, критерий ли это, по которому следует выписывать из искусства? или оно всё-таки сложнее, и определяется не только одним мастерством автора? Ведь во времена расцвета русского супрематизма фотография, по сути, обесценила умение художника воспроизводить реальность такой, какая она есть, истребив, хотя бы и лишь частично, античный ещё принцип μίμησις («мимесис»). Теперь искусство стало служить и иным целям. Вот и тот самый квадрат является вехой в великом противостоянии формы и цвета, этой войне, которая началась ещё в Средние века. В этом, в принципе, и заключается его ценность, в заявлении, которое он скрывает, а потому и оценить его может лишь тот, кто имеет некоторое представление об истории искусства. Иными словами, для того, чтобы не пожать плечами и презрительно сплюнуть при виде супрематизма, необходимо быть по этой части образованным человеком… всё это куда менее верно для столь нежно любимого автором этих строк (нео)классицизма, который услаждает взор и тем, кто не знает античных сюжетов, им изображаемых. На некотором уровне картины в этом стиле постижимы и для профана, код же «Квадрата» непосвящёнными не читается в принципе; поэтому в известном смысле он более элитарен, чем, скажем, прекрасное изображение по всем правилам и канонам прекрасному греческому мифу; с другой стороны, этим единственным смысл «Квадрата» и ограничивается, никакой иной ценности он не имеет. Но что же это, впрочем, за противостояние такое, о котором идёт сейчас речь? Цвет противостоит форме? Как, а главное, зачем, разве не требуется в изобразительном искусстве баланс, союз, содействие того и другого? По идее да, всё именно так, однако исторические обстоятельства обусловили долгое отсутствие цвета во многих областях изобразительного искусства, а когда же он туда триумфально вернулся, то настолько заполнил собой всё пространство, что очень быстро утомил публику, и она восстала. Фотография долгое время не знала цвета, обходилась без него, и такое положение со временем стало восприниматься нормальностью. То была эпоха чёрно-белого мира, и до сих пор мы, изучая её визуально, делаем это по обесцвеченным снимкам. По этой причине к цвету даже после изобретения цветной фотосъёмки очень долго царило неприязненное отношение, считалось, что он лишь отвлекает от того, что по-настоящему важно, и лишь монохромное изображение подлинно отражает суть человека. Именно поэтому фотографии на официальные документы так долго требовали делать чёрно-белыми; историк искусства М. Пастуро пишет, что «власти не доверяли … цвету, который они считают обманчивым, нестабильным и, в сущности, ненужным украшением». Это также сыграло злую шутку с искусствоведами, которые вплоть до кон. XX в., умудрялись почти поголовно игнорировать цвет в своих исследованиях, поскольку изучали сплошь обесцвеченные снимки, и это касается даже работ, например, по геральдике, где без цвета никуда. То же верно и для кино. Хотя раскрасить его возможно было уже через 20 лет после рождения кинематографа в 1895 г., лишь в кон. 60-ых годов XX в. число цветных картин превысит количество чёрно-белых, при том, что уже тогда снимать последние было дороже, нежели первые, — и то же верно для фотографии. Всё потому, что цвет и здесь воспринимался легкомысленным, пошлым, отвлекающим от подлинной сути вещей. И сейчас эта мысль живее всех живей среди разного рода снобов и эстетов, которые уважают только чёрно-белое искусство, искренне считая его более утончённым, соответствующий фильтр едва ли не наиболее популярный из всех; чаще всего, однако, подобные умонастроения представляют собой обыкновенный карго-культ, слепое подражательство: большинство богемных снобов даже не знают, зачем нужно обесцвечивать искусство. (Читайте также на Бусти статью о том, почему у греков не было понятия девственности.) «Как и почему чёрный с белым перестали быть цветами?», 1/4 
-
Эллиниcтика
Существует венгерская народная сказка про двух голодных медвежат, которые находят сыр и пытаются его поделить. Им помогает лиса, но каждый раз, когда она уравнивает их доли, откусывая вновь и вновь по куску от сыра, вновь и вновь выходит неодинаково, что не устраивает медвежат, и дележка продолжается. И так до тех пор, пока, наконец, куски не становятся по-настоящему равные, хоть и микроскопические. На этом примере можно увидеть недурное описание того, как происходит ОКР, но ещё лучше тут повествуется на языке Эзопа то, как же именно задуман осуществиться апофеоз эгалитаризма на нашей планете. Чтобы сделать всех людей равными, нужно либо раздать то, чего не хватает некоторым, либо отнять то, что выделяет немногих. Разумеется, в идеале лево-либеральная мысль обещает именно первое, каждому по потребностям и всё такое, однако на деле этот несбыточный и нереализуемый вариант уступил последнему, вполне себе реальному и уже долгое время осуществляющемуся. В итоге происходит постоянное, нескончаемое отрезание от любой и всяческой личности всего того, что может быть воспринято как её преимущество перед прочими, вновь и вновь отнимается всё новая его отличительная черта. Этот громадный серп уравнивания безжалостно проходится над золотистым пшеничным полем общества, срубая самые высокие колоски, каждый раз спускаясь за очередными всё ниже. В итоге планируется, видимо, создать некий конгломерат, плотиновское Единое, которое никак не дифференцируется на отдельные составляющие, его части не выделяются, а значит, и не сраниваются между собой, и, ergo, не способны никого угнетать. Люди должны носить одинаковую одежду, делать одинаковые дела, говорить и думать одинаково; должна существовать одна лишь безликая толпа, в идеале, должно быть, ещё и клонов, созданных машинерией, ведь альтернативный, старый-добрый способ, для которого необходимо соучастие мужчины и женщины, как мало что демонстрирует столь ненавистное безумной идее всеобщего равенство различие. Только если все статут одним, можно будет преодолеть угнетение отличием. Поэтому человеки, подобно тому сырку в сказке, постоянно лишаются особенностей, свойств, характеристик. Вместе с тем каждое такое откусывание открывает пространство для нового угнетения, поскольку отчего-то совершаются не совсем равномерно. Теперь уже бывший угнетённый становится бóльшим куском, а значит, и угнетателем, уже от него надо теперь откусывать. Вот и сейчас какие-нибудь гомосексуалы на Западе постепенно перестают считаться униженными и оскорблёнными, и перемещаются в число обидчиков. Каждый укус оставляет всё меньше отличий, характеристик. Меньше универсалий. Онтология Аристотеля в итоге оказывается главным врагом лево-либерализма. Идеал — это те самые крохотные кусочки сыра. Пустая оболочка, к которой никаких особых атрибутов уже не применишь. Всё, как и завещал Иисус Галилеянин, которого некоторые называют первым «левым» — не останется «ни мужчины, ни женщины», «ни эллина, ни иудея», а также ни гетеросексуала, ни квиргендера, ни транснегра, ни криптосапиосексуала, ни красного, ни круглого, ни умного, ни высокого. Вот тогда действительно наступит мир во всём мире, если человек редуцируется до подобного, сомнений никаких! «— Ну что ж, — сказала лиса, — хоть и помалу, да зато поровну! Приятного вам аппетита, медвежата! — захихикала и, помахав хвостом, убежала. Так-то вот бывает с теми, кто жадничает». Либеральный сыр 
-
Эллиниcтика
Бусти «Эллинистики» -
Эллиниcтика
Как известно, греки высоко уважали народовластие, даже в самые ранние периоды своей истории отвергая единоличное правление, не позволяя царям-басилеям действовать без ведома и одобрения совета старейшин и народного собрания. Со временем градус демократически только возрастал. Однако, в отличие от нашего времени, гражданами у древних были далеко не все жители, совсем даже напротив, лишь меньшинство их могло голосовать. Гражданство следовало заслужить, оно не давалось просто так, но было привилегией, за которую приходилось расплачиваться, например, защищать полис с оружием в руках, а главное — участвовать в общественной жизни, разбираться в тонкостях политики и прочих премудростей. Лень разбираться? Тогда не будь гражданином. Эта простая и такая верная позиция совсем чужда современному обществу, отравленного тем, что тут удачно назвали «безумной идеей всеобщего равенства», которое под действием этой отравы вообразило, что каждый может быть гражданином. Нет нужды говорить, что данная наивно-утопическая идея опровергается каждый день безжалостной реальностью. Как средний человек может быть хоть сколько-нибудь специалистом в такой непростой сфере как политология? А коль он в ней имеет нулевое представление, что он может избрать своим голосом? Ориентируясь на такого «гражданина», политики начнут упражняться лишь в том, у кого популизм более сахарный, заниматься тем, что зовётся δημαγωγία. Такому прямая дорога в идиоты, лучшее, что он может сделать, это избегать любых голосований, чтобы не отравлять своим поверхностным мнением многострадальный институт демократии. Но, увы, сейчас такие как раз на виду, а идиотами становятся как раз люди знающие, достойные быть политически активными, ибо опасаются, что первыми подпадут под серп, которым вооружён репрессивный аппарат общества. В этом случае идиотизм есть зло, ибо он обрекает родной полис на тиранию: уже Платон отмечал, что таково наказание для несознательного гражданина. И всё же, почему-таки медицинский диагноз назван словом, обозначающим человека, отрекающегося от политики? Что же, всё просто; ведь сочинён он был ещё во времена, когда люди не были поголовно лишены классического образования, но, напротив, создан обладателями оного, прекрасно знавшими оригинальный смысл слова. У этих людей, кроме того, всё в порядке было с чувством юмора. Они тоже считали, что жить надо по-эллински. Именно потому и обозначили, что те, кто подрывает устои эллинского образа жизни, это люди с самой крайней, последней формой умственной отсталости — идиоты. (Ещё больше материалов — на Бусти, в частности, статья про то, как и почему древние греки не знали нашего понятия девственности.) ⬅️ Идiотъ, 2/2 
-
Эллиниcтика
Ну разве не свойственно человеку быть ксенофобом по его природе? Тем не менее, предубеждённость перед незнакомым пропадает, когда он открывает книгу. Вот она — отпечатанная, с буковками. Как там могут написать неправду? Да бросьте, кто будет этим заниматься? Если сказать на это, что едва ли не важнее смотреть, кто написал, когда и зачем, нежели то, что именно, он может крайне удивиться и обидеться. Да как же это так? Неужели при восприятии информации нужно придерживаться того, что называется философией подозрения? Да бросьте! никогда так не мыслили — неча и начинать. Принцип «написанному — верить!» особенно присущ, похоже, всяческим протестантам, что и немудрено, ведь это такие христиане, которые отталкиваются не от интерпретаций, а от буквального текста своей священной книги. В итоге Фрейд, заметивший эту черту у американцев, сказал своё знаменитое: «Я везу им чуму», подразумевая, что в такой примитивной культуре, не склонной к рефлексии написанного, его мысли скоро изменятся до неузнаваемости, — и не ошибся. Вот так наука психология и превратилась в то, что мы имеем сейчас, и именно потому случились нижеизложенные события. Итак, в один прекрасный день некоторым знакомым вашего покорного слуги довелось узреть в некоей книге на соответствующую тему, что-де «идиот» — это такой термин, обозначающий больного крайней степенью умственной отсталости. Вооружившись новомодным словечком «эйблизм», эти типы далее заявили, что-с никак-с нельзя, как следствие-с, сметь называть окружающих идиотами и тому подобными словами, ведь это будет оскорблением тех, кому эти слова вписывают в графу «диагноз»! Что за безумная инсинуация, спросите вы, и будете правы. Но что только не делают современные либеральные поветрия с языковой средой! На резонные мои возражения о том, что-де «идиот» имеет и другие замечательные значения, читающее население в ответ даже не нашлось, что и ответить. И это при том, что этимология слова несколько сложнее, чем они себе вообразили, и, собственно, как это вообще часто бывает, является ключом к верному пониманию его семантики. Если другие слова, обозначающие умственную отсталость, как-то: «олигофрен», «дебил», не выходят за пределы «слабости» или «немощи», как глубоко их ни копнуть лопаткой пытливости, то ἰδιώτης у нас греческого происхождения и означает «отдельный, обособленный человек». Ну да, допустим, крайняя неполноценность ума делает человека весьма обособленным, тут не поспоришь, скажете вы. Но дело тут совсем в другом; «идиотом» греки называли человека, который был обособлен не абы от чего, а от общества, уклониста, не участвующего в гражданской жизни, не интересующегося и не влияющего на политику. Идiотъ, 1/2 ➡️ -
Эллиниcтика
Напоминаю, что на Бусти «Эллинистики» не так давно вышла изумительная статья о древнегреческой девственности, (которой не было), и также о многом другом; а вот и плакат к ней. Не отказывайте себе в удовольствии, обязательно прочтите это прелюбопытнейшее исследование, которое проливает свет на очень многие аспекты мышления эллинов. 
-
Эллиниcтика
«Вы, эллины, вечно остаётесь детьми». Эти слова Платон вложил в уста египетского жреца, который в его диалоге «Тимей» затем будто бы поведал предку философа, законодателю Солону, а через него и всем грекам, их же собственную историю, или, вернее (как ни трудно до сих пор с этим фактом смириться столь многим), исторический миф, сочинённый философом (речь идёт о знаменитой Атлантиде). Этой фразой Платон изящно объяснил, почему же об излагаемых далее событиях до него не слышал никто из греков: они, подобно детям, будто бы лишь немногое знают о том, откуда явились на свет. Но сказанное жрецом с тем же успехом можно применить и ко всякому аспекту жизни древних. Этот народ словно открыл секрет вечной юности, и не знал и следа той дряхлости, усталости от жизни, которые столь свойственны цивилизациям Востока, этим аквадеспотиям: те словно уже родились стариками, подобно тому, как у всё того же Платона в диалоге «Политик» появлялись на свет вообще все люди во времена Крона. Греки наслаждаются жизнью так, словно бы никогда с ней не расстанутся, и не думают о том, что будет после; в результате их мифы о посмертии остаются чрезвычайно неразвиты: им это просто было неинтересно, но интересовало только «сейчас и здесь». Поклонение посмертию, тем более вечная подготовка ко входу во врата смерти им совершенно чужды и противны, жизнеотрицающие культы — неизменно малочисленны и маргинальны; слишком уж для этого они, как это называл Б. Рассел, «были преисполнены юношеского задора». Азиатский принцип существования, скованный запретами и традициями по рукам и ногам, грекам был целиком чужд; эти юные бунтари отвергают деспотичных родителей, требующих беспрекословного подчинения, и даже их боги мало напоминают то же тираничное божество иудеев. Но даже их собственные боги им рано наскучивают; подобно всякому ребёнку, они быстро наигрались с этой игрушкой и поставили пылиться на полку: уже в их раннюю архаику миф, согласно структуралистскому подходу, у греков начинает выполнять сугубо культурную функцию, и никак не определяет их жизнь, мышление. Первое же письменное поколение, гомеровское, крайне критично подходит к вопросу, и первый же письменный памятник европейской литературы, Илиада, относится к богам несерьёзно, иронично и едко высмеивая саму концепцию. Греки вырастают из своих обычаев необычайно быстро, словно дети, которым уже малы их прежние одежды, но которые они ещё не успели сменить, и теперь смотрятся в них нелепо. В результате пережитки дикарства всюду сопровождают высокую культуру, и в то время как греки образуют свои города вокруг религиозных центров, борются друг с другом за останки героев и изображения богов, защищают культы и рьяно прислушиваются к воле пифии, устраивают религиозные войны, их первый же историк Гекатей громко подвергает сомнению древние предания, заявляя, что миф о Геракле и другие легенды представляют собой пустой вымысел, а первый же философ Фалес отказывается верить в олимпийских богов. Вечная юность, 1/2 -
Эллиниcтика
Подобно всяким детям, греки обожают подражать, они легко перенимают у соседей их особенности, органично включают в свою культуру, преуспевают, совершенствуют. Вместе с тем они никогда не зацикливаются на чём-то одном, как это делают окружающие их «взрослые», но неизменно пребывают в поисках нового, широта их взглядов необыкновенна, многообразие их увлечений необычайно. Ничто из того, с чем эллины сталкиваются, они не оставляют неизменным, но вечно всё изучают, разбирают на части, пробуют за зуб, переставляют так и сяк, словно дети свои кубики. Они неспособны усидеть на месте, эти вечные непоседы крайне подвижны, легко снимаются с насиженных мест в поисках лучшей доли, и так колонизируют обширные участки доступного им побережья. Не боятся греки оставить свои самые крупные города, всерьёз намереваясь бросить Афины в случае победы персидского оружия в ходе греко-персидских войн, и всем народом уплыть, чтобы основать новый город где-нибудь ещё. Именно страх перед обещанием Фемистокла весь народ забрать с собой и основать новые Афины где-нибудь в Италии, заставил спартанцев отправить свои знаменитые 300 оборонять Фермопилы. Для этого народа очень важны различного рода соревнования, соперничество, стремление стать лучшим, выделиться, стать яркой индивидуальностью, непохожей на остальных. Похвальба, награда, добрая слава — всё это они воспринимают с восторгом, бурно и искренне радуются, воспринимают донельзя всерьёз, близко к сердцу. Их гладят по голове и нахваливают старшие, сами боги, — и детям это глубоко по нраву, ведь их бунт против богов по-настоящему детский, это лишь временный разрыв пубертата, подростковое восстание. Как и все дети, греки освобождены от труда, к которому относятся с пренебрежением, даже с отвращением, считая уделом и признаком раба. По их мнению, чем больше человек способен посвящать себя σχολή («схолэ»), свободному времяпровождению, тем более истинно он существует, иначе же он пребывает как бы зря. Впрочем, речь идёт не о безделии, а об исследовании мира, о познании его. Как истинные дети, греки уделяют изучению того, что их окружает, непропорционально много времени, и их философы вроде Пифагора даже называют данное занятие (θεωρία, «теория») истинным смыслом жизни. Философия как таковая тоже берёт своё начало в этой особенности античных людей, именно поэтому только греки и смогли её создать, и никто другой.. Ницше, в своё время описав три стадии развития личности, наивысшую, достижимую только для единиц, назвал попросту «ребёнок»; можно сказать, что лишь немногие сейчас могут достичь уровня, который для эллинов был базовым. То было «прекрасное детство человечества», как называл его небезызвестный К. Маркс; но почему при взгляде на древность неизменно складывается ощущение, что эти дети, этот античный ребёнок был небывалого размера, будто бы и правда те кости динозавров, которые греки принимали за останки своих героев, и правда принадлежали ему? И почему мы, такие взрослые, кажемся в сравнении с ними карликами, даже лилипутами? (Большей постов и статей на Бусти! В частности, только там можно прочесть статью о том, как и почему у греков не было понятия девственности.) Вечная юность, 2/2 -
Эллиниcтика
У древних греков понятия девственности не существовало. Что? Абсурд? А как же слово παρθενία («партения»), которое, как правило, и переводят таким образом, и связанное с ним παρθένος («партенос»), вечный эпитет тех же Афины и Артемиды, а также Марии, матери распятого Иисуса Галилеянина? Что же, это понятие куда сложнее, чем физическая девственность, и лишь в самую последнюю очередь относилось к состоянию женщины, не имевшей ещё половых контактов. Собственно, телесной девственности греки вообще не знали; как пишет д.ф. В. Чаокани, «нет никаких свидетельств, что древние придавали какое-либо культурное значение целой, неповреждённой плеве, или гимену». Как и всё, что древние считали достойным внимания, παρθενία существовала не в физическом мире, который древние считали иллюзорным, но в истинно-сущем умозрительном, умопостигаемом. Согласно проф. К. Доудену, ни греческий язык, ни даже медицина не связывали её с чем-то, что относится к человеческому телу. Только во II в. н.э., после веков деградации античной культуры, после того, как она порядком подгнила, Ахиллесом Татием в романе «Левкиппа и Клитофон» «впервые в греческой литературе высказывается мысль, что παρθενία может быть доказана … ничего подобного испытаниям девственности и верности для Левкиппы и Мелите не встречается нигде в более ранних произведениях». При этом, «несмотря на ту огромную роль, которую в культуре греков играло понятие παρθενία, определить, что же именно оно значило, не так-то просто». Подобрать точное слово для перевода такого комплексного, даже «уникального (не говоря уже, что дохристианского) термина может быть нелегко», продолжает она. Однако вам повезло, ваш покорный слуга уже разобрался в этом вопросе, прочитав ряд книг и штук 20 научных работ, и подытожил в одной статье. которую можно прочитать на Бусти «Эллинистики». Буду рад вас там видеть! -
Эллиниcтика
Человек по природе крайне консервативное существо, любой новодел он по умолчанию склонен воспринимать в штыки; так устроены, впрочем, вообще все живые существа, которые существуют в режиме крайней экономии в силу ограниченности ресурсов. Если всё и так кое-как работает, зачем, спрашивается, искать новые пути, отказываться от проторенных дорог? Только если меняются внешние условия, наступает дефицит, случается эволюция, тогда как застой создаёт живых ископаемых вроде латимерий, не меняющихся веками. Посему издревле наилучшим способом убедить человека, что-де ваша свежая идея достойна рассмотрения, было ввести его в заблуждение, будто эта новая мысль на самом деле куда древнее, чем кажется, она уходит своей историей вглубь веков, это якобы ещё дедовское начинание, а значит, оно более чем приемлемо. Вести преемственность от чего-то устоявшегося испокон веков по этой причине стало общим местом. Почти всегда это было полной фикцией, откровенной выдумкой, как, например, когда аристократы вели начало от Венеры или же Святого духа. Практика эта благополучно сохранилась вплоть до наших дней, и те же марксисты выводили понятие «первобытного коммунизма» (urkommunismus), по образцу которого хотели переустроить всякое общество, вернув человечество в те славные, по их мнению, времена. Уже древние греки делали вид, что не сами совершали свои удивительные открытия в науке и философии, но заимствовали их у соседей, основывались на достижениях Египта и Вавилона, хотя в действительности подобных знаний эти восточные цивилизации не имели, а греки, к тому же, не знали никакого языка, кроме собственного. В свою очередь, римляне утверждали, что происходят от троянцев, а европейцы Нового времени, кроме этого — от атлантов и арийцев. Делалось это всё не для праздного развлечения, а для создания идеологического обоснования для завоеваний. На эту тему небезызвестный Богемик как-то удачно процитировал некий фильм, где герой говорит, что «нельзя просто подойти к парню и молча дать ему в морду. Нужно что-нибудь сказать». Действительно, ведь иначе поведение могут счесть беспределом, и потому даже распоследняя гопота перед тем, как совершить отъём ценностей, пытается оправдать своё поведение. В деле сочинительства обоснований для гоп-стопа не отставали и у нас: СССР выбрал происходить от Золотой Орды, вооружившись манифестом монголов дойти до «последнего моря». Вторжения монголов в школе учили воспринимать чем-то вроде изнасилования, которое стоило того, ибо кончилось деторождением, иго, как утверждалось, позволило избежать культурного захвата Западом и сохранить особость. Ещё больше на эту тему рассуждала пресловутая «новая хронология», согласно которой Русь-Орда испокон веков раз за разом завоёвывала «вечерние страны»; из всего этого следовало, что будет и следующий раз. Эта концепция была ничуть не более надуманной и антиисторичной, чем шведские рассуждения XVII в. о том, что Атлантида локализована в Уппсале; её проблемой была лишь отсталость, ибо в XX в. сочинять подобное уже было не принято. Ордынское наследие воспевалось по-разному. Так, в 40-ые писатель В.Г. Ян(чевицкий) сочинил трёхтомник о нашествии монголов, где они, конечно, резали и жгли сурово в том числе русских, но в целом структура и организация их военного общества рисовались как весьма эффективные, завидные, достойные подражания. В образе же Чингисхана угадывался сам Сталин, который, довольный удачным портретом, выдал автору премию своего имени I степени. Орда в этой книге — не враг, но то, с чем Русь, смешавшись, достигнет вершины своего потенциала: тезис встретится с антитезисом и даст синтез, как объяснял удивительно похожую ситуацию лидер ряженых под Рим в видеоигре Fallout. Эти отношения, разумеется, как это сейчас называют, абьюзивны и токсичны, есть смесь любви и насилия. Сопротивление же захватчикам нужно больше для того, чтобы как бы впечатлить их, выторговать себе право быть равным партнёром в дуэте, тогда как народы, не столь упорно или умело сопротивлявшиеся, вроде Хорезма, были попросту сметены ветром истории. Хозяин, ты где? 1/2 ➡️ 
-
Эллиниcтика
Впрочем, наиболее интересным в этом в общем-то весьма поверхностном и не особенно историчном произведении оказывается некое культурное явление, лейтмотивом идущее через книгу. Оно, к слову, оказывается чуть ли не тем единственным, которое автор не переврал в угоду своей задумке. В книге негромко, но заметно прослеживается тоска жителей обширной территории, раскинувшейся от Малой Азии до Индии, по белому хозяину, который, по легенде, когда-то давно стал тем единственным, кому удалось покорить эту половину вселенной. Был он румийцем, и звали его Искандер Зу-ль-Карнайн; именно по его стопам идут монголы, ему подражают, и верят, что когда покорят свою половину известного света, им придётся столкнуться с империей, созданной Искандером. Других покорителей οἰκουμένη они не признают, а добравшись до Адриатики, с презрением осмеивают местных, пытавшихся поведать о царе мира Диоклетиане; такой, заявляют монголы явно выдуман, ведь только один Искандер и правил когда-либо вселенной, — а теперь их черёд. Много сказаний ходит о нём, его подвиги воспевает даже Коран. Говорят, Искандер успел покорить целых 99 царств, а прожил аж 700 лет, но несмотря на это, умер молодым: его погубила молодая жена, которую он последней взял в гарем… но, быть может, здесь Искандера путают с князем Итилем, владыкой племени хунну. В те далёкие времена в царстве Рум правил царь Файлакус, владения которого были так обширны, что, как говорят некоторые, доходили они самого царства Рус. Единственного сына царя звали Искандер, к которому с детства был представлен мудрейший из мудрецов Арасту, сын Никумахуса и ученик Филотуна. Благодаря учению Арасту, Искандер понял, что восточные народы являются рабами по природе, ибо живут в условиях азиатской деспотии, и даже не заметят, если над ними сменится владыка, при том, что новая власть для них явно будет благотворнее; впрочем, с тем, что азиаты скорее подобны растениям, Искандер уже не соглашался с учителем. Тот предупреждал ученика, что аквадеспотии невероятно устойчивы как формы государственного устройства, и любого завоевателя по итогу подчинят себе: «Азия», сказал он, «имеет обычай пожирать людей с их мечтами». Состояние азиатской деспотии настолько естественно там, что к ней всё неизбежно возвращается, и так будет всегда. Но Искандер полагал, что он готов встретиться со своей судьбой. Ведь он общался и с другими мудрецами, которые помогали ему преодолеть злую магию врага; в их числе были любитель задавать вопросы Сукрот, первый математик Волис, быстроногий Хурмус, изобретатель Арашминдус, писатель Балинос, философ Фарфурнус и другие. Когда Файлакус «ушёл в ворота вечности», Зу-ль-Карнайн во главе великого воинства отправился на Восток, где одолел одного за другим всех своих врагов в великих сражениях, в особенности пострадал царь Дару, правитель Ирана, и стал владыкой всей Азии. Говорят ещё, что покорил Искандер также всю Африку, Индию, страны франков и даже саму далёкую Чину, однако другие в этом сомневаются, хотя третьи заявляют, что если смотреть внимательно, не забыв очочки, то философские системы Востока, в том числе и той самой Чины, похоже, созданы не без влияния или даже руководства румийцев, а значит, что как минимум культурное покорение здесь имело место; хотя последние два века много принято рассуждать о влиянии некоей восточной мудрости на Европу, сказания, похоже, говорят о том, что всё было наоборот. Никто не сумел устоять перед Искандером, ни единожды не познал он горечи поражения, всегда были победоносны его войска. Увы, его империя ненадолго пережила своего обожаемого правителя, рассыпавшись на части усилиями его наследников — по иронии, то же сталось и с монголами, так активно подражавшими Зу-ль-Карнайну. Однако не всё наследие Искандера пошло прахом, мудрость его народа продолжила жить в веках, навсегда изменив Азию, и та никогда уже не забыла, как был приятен ошейник, надетый румийским господином, белым хозяином. Вспоминать славные времена ярма, скучать по Искандеру, звать его Азия продолжила ещё очень-очень долго. Где же ты, хозяин, где? ⬅️ Хозяин, ты где? 2/2 -
Эллиниcтика
50 ОТТЕНКОВ ГЕРАКЛА: КАК ОН ПОПАЛ В БДСМ-РАБСТВО К ОМФАЛЕ Всё уже имелось в Античности, и практики, известные в миру как БДСМ, не исключение. Гераклу посчастливилось испытать это на себе, когда его сделала «нижним» властная царица Омфала. Этот сюжет, впрочем, нередко стыдливо упрощают, убирая самое интересное, чего я делать ни в коем случае не стану... Никаких купюр: Геракл был рабом своей госпожи именно в том смысле, в каком в первую очередь подумал чей-то (может быть, именно ваш) извращённый (на самом деле вовсе нет) ум. Впрочем, за этой историей кроется нечто большее, чем простой опыт сына Зевса в игрищах, которые много лет спустя переоткрыли австрийский писатель и французский маркиз, а именно таинственные ритуалы взросления, напрямую связанные с травестизмом (раньше думали, что он воспроизводил отъём власти в матриархальных обществах, но все такие построения были успешно опровергнуты). Впрочем, если углубляться в генезис мифа, окажется, что он удивительным образом созвучен с бытовавшими в то же самое время политическими событиями в тех же самых Афинах, где и облюбовали историю приключений Геракла у Омфалы более всего. В итоге более всех пострадал почему-то Перикл. Как такое вышло, как он вообще связан с Гераклом и Омфалой, с соответствующим сюжетом? Об этом читайте в новой статье «Эллинистики». (К слову, она куда раньше вышла на Бусти, так что подписывайтесь ещё и там, чтобы видеть посты раньше — а также читать такие, которые попадут в ТГ через месяцы или даже никогда не попадут, ну и, конечно, просто поддержать автора, поощрить выход такого контента.) -
Реклама
-
Эллиниcтика
Другие авторы тоже упоминают потомков Геракла, Омфалы и её служанок. У Овидия Деянира припоминает множество похождений Геракла, закончившихся деторождением, но упрекает его «только в совсем недавней измене, той, от которой рожден в Сардах … Лам». Аполлодор называет сыном Омфалы и Геракла Агелая, от которого «ведет свое начало род Крёза». Геродот говорит, что Гераклиды «вели свой род от Геракла и рабыни Иардана». Павсаний пишет о храме Афины, основанный Гелеем, который «был сыном Тирсена и внуком Геракла от мидиянки (Омфалы)». Этот Тирсен особенно интересен, поскольку он считается первым из народа, который греки, пишет Страбон, звали тирренцами, а «римляне … этрусками и тусками», «греки же, как передают, назвали их так по имени Тиррена, сына Атиса, который отправил сюда поселенцев из Лидии»; этого Атиса Страбон называт «одним из потомков Геракла и Омфалы»; знает его и Геродот, который говорит, что Сардами до Гераклидов правили потомки «Лида, сына Атиса». У Страбона «Атис, во время голода и недорода оставил Лида, одного из своих двух сыновей, по жребию при себе, а другого, Тиррена, с большей частью своих людей отправил за море. По прибытии в эту страну он назвал ее по своему имени Тирренией». Таким образом, сами греки считали этрусков потомками греков и лидийцев, что, пожалуй, близко к правде — этнически этот народ действительно откуда-то из Малой Азии, тогда как культура его явно находилась под сильнейшим греческим влиянием; более того, существует даже непопулярная, даже маргинальная теория, что Этрурия есть потерявшаяся и одичавшая греческая колония, либо же просто очень хорошо эллинизировавшиеся дикари, подобно тому, как это вышло с Карфагеном или же парфянами. Впрочем, как мы знаем, Карфаген эллинизировался не сам, а под началом греческих специалистов, и они же выстроили флот Риму во время Первой Пунической; так что и здесь, в случае этрусков, есть все основания подозревать, что подъём этой цивилизации случился не без помощи приезжих греков. Характерно, что Страбон пишет следующее: «после основания Рима в Тиррению прибыл из Коринфа Демарат», сын которого, «став другом … царя римлян, воцарился после него под именем Луция Тарквиния», а его сын, «Тарквиний Гордый, был последним царем»: по этой версии римскими царями были полугреки из основанного внуком Геракла и Омфалы города, а значит, и влияние греков на римлян оказывается куда древнее. ⬅️⬆️ 50 оттенков Геракла: как он попал в БДСМ-рабство к Омфале, 7/7 ⤴️ 
-
Эллиниcтика
Хотя Кун пишет, что «Омфала как бы задалась целью угасить в Геракле всю его непоборимую силу», это чистая глупость. Напротив, во время своего пребывания у неё он совершил одни из самых впечатляющих своих подвигов. Как пишет Аполлодор, «говорят, к тому времени … относится поход в Колхиду и охота на Калидонского вепря»; тогда же герой «поймал керкопов … Силея … заставлявшего всех путников вскапывать его виноградник, Геракл убил вместе с его дочерью Ксенодикой … тело Икара, вынесенное волнами на берег … похоронил». Вторит ему и Диодор, упоминающий, что «Геракл … находясь в рабстве у Омфалы, расправился с разбойниками в ее царстве. Кекропов, которые занимались разбоем и причиняли много зла, он частично истребил, а прочих схватил и передал связанными Омфале. Силея, который обращал чужеземных странников в неволю и заставлял их вскапывать виноградники, Геракл убил ударом мотыги. У итонян, разграбивших значительную часть подвластной Омфале страны, он отнял награбленное, захватил город, из которого те совершали набеги, перебил там мужчин, а сам город сровнял с землей». Этим всё, конечно, не кончилось. Увидев, что она не ошиблась с покупкой, и в руках у неё оказался тот самый великий сын Зевса, Омфала не упустила своего шанса. «Восхищенная мужеством Геракла и поняв, кто он на самом деле и какого рода, Омфала пленилась его доблестью … сочетавшись с ним, Омфала родила Лама. Ранее, еще во время пребывания Геракла в рабстве, у него родился от невольницы сын Клеодей», пишет Диодор. С Гераклом подобное случалось вообще весьма часто, от него родить считалось великой удачей. Именно поэтому царь Феспий не отпускал героя, пока все, кроме одной, из его 50 дочерей, не родили от сына Зевса, причём, говорят, он сумел оплодотворить их всех за одну ночь, что вполне может считаться его 13-ым подвигом, аналогично поступили и амазонки, когда герой прибыл к ним по заданию Эврисфея. ⬅️⬆️ 50 оттенков Геракла: как он попал в БДСМ-рабство к Омфале, 6/7 ⤴️➡️ 
-
Эллиниcтика
Овидий рассказывает ещё кое-что любопытное. Он упоминает бога Пана, или же, у римлян, Фавна, который «особливо не любит одежды», запрещая на своих празднествах её носить, а почему так, говорит Овидий, «объяснит древний забавный рассказ»; мы видим характерный этиологический миф, i.e. такой, который призван объяснить происхождение некоего явления. Сперва он повествует, как Геракл и Омфала обмениваются одеждой, как его она «в платье свое наряжать стала», а сама оделась в его львиную шкуру; «так и пируют они, а после того засыпают порознь, но ложа свои рядышком стелют себе». Тут-то с Паном и случился казус: воспылав страстью к Омфале, решил он возлюбить её — «на что не пойдет неуемная похоть?», однако в темноте был вынужден ориентироваться наощупь, по одежде, и, обнаружив женское платье, вообразил, что нашёл прекрасную царицу, после чего «всходит на эту постель, расправляет на ней свое тело и напрягает, как рог, страстную жилу свою. Вот задирает и тунику он с лежащего тела, но оказались под ней ноги в густых волосах. Дальше полез он, но тут герой тиринфский ударом сбросил его, он упал», «Фавн вопит, тяжело свалившись с высокого ложа, еле он тело свое поднял с холодной земли». С тех пор и невзлюбил Пан одежду, «и зовет он теперь к празднеству голый народ», а может, даже проклял её: в итоге Геракла ведь сгубила именно одежда, которую отравила ядом гидры по незнанию его жена Деянира. Некоторые, в частности, Р. Грейвс, полагают, что Пан также стал распускать слухи, что Геракл менялся с Омфалой одеждой на регулярной основе, а не этот единственный раз в ритуальных целях, но потому, что испытывал сексуальное удовольствие от процесса. Первоначально, однако, травестизм, видимо, имел под собой совсем иную, ритуальную цель. Впрочем, мнение о том, что-де он есть пережиток «матриархата», как полагали в XIX в., а советские авторы — до 80-ых годов XX в, конечно, следует сразу же отбросить в силу того, что существование этого самого матриархата так и не было доказано. У структуралистов на этот счёт есть несколько теорий. Так, П. Видаль-Накэ упоминает, что «во многих обществах при прохождении обряда инициации разница между до и после резко подчеркивалась: именно во время превращения в мужчин мальчики переодевались в девочек», «очень часто в религиозных церемониях и мифах переход молодых людей из юности во взрослый возраст сопровождался переодеванием в женские одежды, а для девушек — мужским травестизмом», «переодевание в женщину … для греческих архаических обществ … был способом драматизировать доступ юноши к мужественности и к брачному возрасту», пишет он. Так, Плутарх сообщает, что в Аргосе девушки перед вступлением в брак привязывали себе бороды, а в Спарте коротко стриглись и одевали мужскую одежду. Также можно припомнить Афину, Артемиду и Аталанту — персонажей, олицетворяющих девушек прямо в преддверии замужество, ведущих себя во всём подобно мужчинам. Надо сказать, что рудименты обычая ещё вполне живы: в (пост)советских детских лагерях отдыха иной раз бытует т.н. «День наоборот», когда мальчики одеваются девочками и vice versa. Смысл этого заключался во временной инверсии ролей, «которая на время превращала мужчину в женщину и которая заставляла его вести себя совершенно противоположным образом по сравнению с тем, как он должен был вести себя в „нормальной“ жизни», i.e., они временно вели такой образ жизни, который максимально не похож на тот, какому предстояло им следовать всю оставшуюся жизнь. Более того, в итоге требовалось превозмочь этот ритуал, показать, что тебе по вкусу всё-таки «норма», переодетый юноша должен сбросить женское платье и принять свою суть, свой пол: «классический пример в греческой мифологии — пребывание Ахилла на Скиросе: он был переодет в девушку, но не смог устоять, увидев оружие», пишет Накэ, i.e. «важен не столько сам факт травестизма, а антитеза, которую он выявляет». 50 оттенков Геракла: как он попал в БДСМ-рабство к Омфале 5/7 