ReadMe.txt. Страница 9

Наши мудрецы как мои кореша. История (не совсем) шекспировского мема

Поскольку, будем честны, никто теперь не помнит Михаила Вронченко, давайте обратимся к «Обозрению русской словесности за 1829 год» Киреевского: «Господин Вронченко перевел Гамлета, отрывки из Дзядов Мицкевича, отрывки из Юнга и несколько ирландских мелодий Мура».

Вронченко сделал первый полный перевод «Гамлета» на русский язык. И мы с вами им, разумеется, не пользуемся. Ведь есть переводы Пастернака, Лозинского, Полевого, Кронеберга и К.Р.

Но именно перевод Вронченко подарил литературный мем про наших мудрецов:

Есть многое в природе, друг Горацио,
Что и не снилось нашим мудрецам.

Перевод, мягко говоря, неточный. В оригинале, напомню, так:

There are more things in heaven and earth, Horatio,
Than are dreamt of in your philosophy.

Не знаю, как вам, но мне почему-то сразу бросается в глаза, что речь идет не про сновидения, а про мечты и грезы наяву. То, о чем философия даже и не мечтала. Но, к слову, и в других переводах почти везде акцент именно на снах: что вашей философии не снилось (Пастернак), чем снится вашей мудрости (Лозинский), что и во сне, Горацио, не снилось твоей учености (Кронеберг), что нашей мудрости, Гораций, и не снилось (К.Р.) и — наконец — о чем мечтать не смеет наша мудрость (Полевой).

Вы и без меня знаете, что эти две строки, часто искажаемые немного по памяти, давно стали не только литературным, но и устным мемом русской культуры. Еще ребенком, не читав никакого «Гамлет», я слышал не раз: есть много, друг Горацио…

Пара примеров:

— уже Шекспир сказал: «Есть многое на свете, друг Гонца, и так далее» (Тургенев)
— явилось бы такое, что и не снилось нашим мудрецам (Достоевский)
— столь воспрославленный по достоинству Шекспир едва ли где-нибудь еще столь искренен, как в словах: «Нет, друг Горацио, есть вещи, которые еще не снились нашим мудрецам» (Лесков)
— хотя рябые Парисы и не бывают, но, друг Горацио, на свете есть много такого, что не снилось нашим мудрецам (Чехов)

И даже: а наши мудрецы в такой период … вещают с глубокомыслием Иванушки (Ленин)

Последняя цитата вызывает вопрос — точно ли это отсылкам к мему авторства Вронченко. Или нет?

Если посмотреть «наших мудрецов» в период (!) до перевода Вронченко, сделанного в 1828 году, выясняется, что это было, в общем, расхожее выражение, которое потому, видно, и пришло ему на ум:

— Чем кончил наш мудрец? (Херасков, 1763)
— …вскричат наши мудрецы (Сушков, 1801)
— То наши мудрецы уж хваты (Писарев, 1804)
— И наш мудрец, смиренный (Жуковский, 1813)
— Кто где, а наш мудрец уж со зверьми (Нахимов, 1814)
— Куда ты, наш мудрец, друг истины, Дамет (Пушкин, 1815)
— Наш антикварий, наш мудрец (Дельвиг, 1821)

Ну и контрольный выстрел. «Философические письма» Чаадаева:

Первобытные народы Европы, кельты, скандинавы, германцы, имели своих друидов, своих скальдов, своих бардов, которые на свой лад были сильными мыслителями. Взгляните на народы северной Америки, которых искореняет с таким усердием материальная цивилизация Соединенных Штатов: среди них имеются люди, удивительные по глубине. А теперь, я вас спрошу, где наши мудрецы, где наши мыслители? Кто из нас когда-либо думал, кто за нас думает теперь?

Резюмирую: перевод Вронченко в целом забыт, но созданный им на основе популярной в его годы фразы «наши мудрецы» мем жив в наших сердцах

И вот ещё о Пушкине. Он пишет 191 год назад, что вещи, написанные за полвека до того, читаются странно. А сам Пушкин, хоть и прошёл 191 год, читается вовсе не странно, а словно вчера написано:

...как странно читать в 1829 году роман, писанный в 775-м. Кажется, будто вдруг из своей гостиной входим мы в старинную залу, <…> узнаём наших дядюшек, бабушек, но помолодевшими. Большею частию эти романы не имеют другого достоинства. Происшествие занимательно, положение хорошо запутано,— но Белькур говорит косо, но Шарлотта отвечает криво. Умный человек мог бы взять готовый план, готовые характеры, исправить слог и бессмыслицы, дополнить недомолвки — и вышел бы прекрасный, оригинальный роман.

Сегодня день рождения Пушкина, но интересно, что сам он, похоже, не очень любил этот праздник. От 26 мая (по старому стилю) почти нет писем, а те редкие, что есть, сухие, деловые.

Есть только стихотворение от 26 мая 1828 года, написанное, выходит, в 29-й день рождения. Очень мрачное и депрессивное:

«Дар напрасный, дар случайный, жизнь, зачем ты мне дана? Иль зачем судьбою тайной ты на казнь осуждена? Кто меня враждебной властью из ничтожества воззвал, душу мне наполнил страстью, ум сомненьем взволновал?..

Цели нет передо мною: сердце пусто, празден ум, и томит меня тоскою однозвучный жизни шум».

Если вы станете перечитывать «Двойник» Достоевского, вы можете встретить такое место: … умеют этак иногда поднести коку с соком.

Какую, спросите, вы коку да еще и с соком, если это 1846 год, и до изобретения газировки еще полвека.

Кока (или коко) — это детское звукоподражательное название сначала яичка, а потом и любого гостинца. Дореволюционный лексикон так определяет выражение «поднести коку с соком» — очень приятное, лакомое; богатство, лесть.

А словарь Даля коку с соком объясняет через другое народное выражение, Сахар Медович. Так называли слишком сладких людей, прежде всего, льстецов.

У Грибоедова в письме: Ферзь тоже разочарована насчет своего сахара медовича (речь про Софью и Молчалина в «Горе от ума»)
У Тургенева: помещик, широкий, мягкий, сладкий — настоящий Сахар Медович
У того же Достоевского: растаял… как мокрый Сахар Медович

А Глинка композитора Дмитрия Бортнянского, чья музыка казалась ему слащавой, называл Сахаром Медовичем Патокиным.

Но вернемся к коке с соком. Выражение дожило и до XX века. Его можно найти у Горького в «Климе Самгине»: он вам покажет коку с соком! И в сказках Бажова: покажет он короткопалому коку с соком.

Положим, вы читаете Тургенева. Или Куприна. Или даже Алданова (почему нет). И встречаете в тексте «слово-ерик».

Например, в романе «Новь» (1877): Слово-ерик-с пропало — и вместе с ним всякое уважение и чинопочитание.

Или в «Кадетах» (1900): Кроме постоянных: «э»… слово-ериков и «как бы сказать», у него была несчастная привычка говорить рифмами».

Или в «Бегстве» (1930): он забыли и свой купеческий стиль, и «словоерик».

Если вы решите вдруг узнать, что это за слово такое, в словаре вы обнаружите, что ерик это «относительно узкая протока». Короче говоря, арык.

Это ложный след.

Тутошний ерик это более редкий вариант слова «еро́к». Так в новомосковском изводе старославянского языка (начиная с Никона) назывался надстрочный знак. Как вы помните, ко всем словах, которые кончались на согласную, следовало добавлять твердый знак (ер). Но можно было просто поставить над этой буквой закорючку (ерок/ерик/паерок).

Что-то вроде того, как в английском иногда заменяют g на конце на апостроф: Blowin’ in the Wind.

Идем дальше. «Слово» не означает слово. Речь о названии буквы «с» в той же славянской азбуке. Напомню, ОПРСТ читается: он, покой, рцы, слово, твердо.

Таким образом, слово-ерик это просто буква с, над которой стоит закорючка.

Другие варианты: слово-ер, то есть «-съ» на конце слов. Или словоерс (немного рекурсии).

Да-с, такая вот история-с, господа-с.

У Тургенева в «Гамлете Щигровского уезда» встретил такой момент. Главный герой после тусовки ложится спать и не видит соседа по комнате. Тот начинает откровенничать, пользуясь анонимностью: «Я уверен, что вы меня принимаете за дурака. <…> За степняка, за невежу... Сознайтесь…»

Вот это, вроде бы понятное, слово «степняк» меня и смутило. Обычно так называют в исторических книжках кочевников. Но герой тургеневского рассказа явно имеет в виду не это. Тем более речь про восток Курской губернии.

Откуда тогда еще одно значение — «дурак, невежа»?

Покопавшись в источниках, я пришел к выводу, что в XIX веке степняками в прозе и публицистике называли недалеких помещиков из южных, черноземных и малороссийских губерний. Что-то вроде термина «реднек» на наш лад.

Очень хорошо это видно у Некрасова в «Современниках»:

Слышны толки: «Леность…. пьянство…
Земство… волость…. мужики…»
Это ― местное дворянство
И дворяне-степняки
У степного дворянина
Речь любимая своя:
«Чебоксарская щетина»,
«Миргородская свинья».

Видно и в других вещах у Тургенева. Он вообще, кажется, любит это слово, «степняк», и, возможно, даже через него частично самоидентифицировался. Вот несколько примеров из его прозы:
— призрел было меня, невежу, степняка (1847)
— ваш приезд ― ведь это совершенное счастье для нашего брата степняка (1848)
— и степняки, и образованные помещики обходились с тобою, как с учителем (1848)
— я представил себе также и нашего брата степняка, бегущего дрянной припрыжкой за продажной куклой (1864)
— самые даже лоретки удивляются благоговейному трепету, с которым наши молодые степняки входят в их позорную гостиную (1871)

К началу XX века помещики-степняки, видимо, перевелись и в этом значении слово пропадает. Но некоторая инерция сохранялась. Вот, например, Цветаева в 1920 году:

Степняки, невежды,
Ватошный кафтан! ―
Крылышек промежду
Грудку-взял-ей-стан.

Все помнят, что Базаров в «Отцах и детях» не любит Пушкина, точнее считает «наше все» бесполезным.

Дальше в романе происходит перепалка между Евгением и Аркадием, из которой мы понимаем, что Базаров Пушкина-то и не читал.

Базаров: «Природа навевает молчание сна», — сказал Пушкин.
Кирсанов: Никогда он ничего подобного не сказал.
Базаров: Ну, не сказал, так мог и должен был сказать, в качестве поэта. Кстати, он, должно быть, в военной службе служил.
Кирсанов: Пушкин никогда не был военным!
Базаров: Помилуй, у него на каждой странице: на бой, на бой! за честь России!
Кирсанов: Что ты это за небылицы выдумываешь! Ведь это клевета наконец.

Если фраза «природа навевает молчание сна» является очевидно выдуманной бессмыслицей, то кусок «на бой, на бой» заслуживает внимания по двум причинам.

1. Это подлинная цитата из стихотворения «Баян к русскому воину» (1823) Николая Языкова. Любопытны некоторые если не преддекабристские, то просто позднеалександровские мотивы:

На бой, на бой! — И жар баянов
С народной славой оживёт,
И арфа смелых пропоёт:
«Конец владычеству тиранов:
Ужасен хан татарский был,
Но русской меч его убил!»

2. У Тургенева это место — еще и повтор чужих слов. Сравните с фрагментом из его письма Анненкову от 1861 года:

На днях здесь [в Париже] проехал человеконенавидец Успенский (Николай) и обедал у меня. И он счел долгом бранить Пушкина, уверяя, что Пушкин во всех своих стихотворениях только и делал, что кричал: «На бой, на бой за святую Русь». Он, однако, не вполне одобряет Добролюбова. Мне почему-то кажется, что он с ума сойдет.

Николай Успенский (кузен Глеба Успенского) в то время был модным 23-летним писателем, написавшим пару радикальных рассказов об убогости крестьянского быта, — как бы в противоположность пасторальным «Запискам охотника». Николай вырос в семье священника, в детстве голодал, пил, был бит, ушел пешком до Москвы, учился на врача, бросил, увлекался химией.

Параллели очевидны.

Чуковский, который потратил несколько лет на изучение жизни и творчества Успенского, пишет: «Но Тургенев, как и Лев Толстой, был до такой степени неспособен изобразить разночинца, что даже Базаров вышел у него слишком барственным. Успенский был беднее, бесприютнее, злее, и судьба была его жестче и горше».

Кстати, как и Базаров, Успенский умер от пореза. Он сам себе перерезал горло в алкогольном бреду. В 1880-х он бродяжничал и беспощадно пил. Он везде таскал с собой чучело крокодила и шарманку. В кабаках за пару монет он рассказывал биографии разных русских писателей и поэтов. Известно, что меньше всего денег он брал за Пушкина.

В «Шинели» Гоголя есть такое место: «Воротничок на нем был узенький, низенький, так что шея его, несмотря на то что не была длинна, выходя из воротника, казалась необыкновенно длинною, как у тех гипсовых котенков, болтающих головами, которых носят на головах целыми десятками русские иностранцы».

Что это за гипсовые котенки, спросил себя я и стал изучать вопрос.

На всю русскую литературу «гипсовый котенок» встречается лишь еще раз — в «Хозяйке» Достоевского (1847): «…он вертел свою голову, как гипсовый котенок, то вправо, то влево».

Речь об игрушке вроде тех собачек, что сейчас ставят в машинах. На головах их носили приезжие продавцы на огромных подносах (и сейчас такое можно увидеть в Азии).

Сам тип такой игрушки, которая качает головой, называется китайский болванчик (а уже кот или пес — это лишь ее вариации).

Китайские болванчики упоминаются, например, в «Рудине» у Тургенева или в «Войне и мире» Толстого.

А о моде на них красноречиво говорит это письмо Ивана Гончарова: «Вы пишете, что chinoiserie [китайщина] в большой моде и что продаются разные фигурки рублей по 50 серебром: если я с сундуком как-нибудь доберусь до Петербурга, то эдак, пожалуй, у меня и на тысячу рублей наберется, болванчик и вазочек штук до 30 наберется».

И это еще не все. «Китайский болванчик» по-английски называется bobblehead, и, если вы откроете английскую википедию про это слово, вы прочитаете в разделе «История», что первое упоминание игрушки типа bobblehead во всей западной культуре (!) произошло в «Шинели» Гоголя в 1842 году. Во французской статье написано то же самое, плюс можно узнать, что «Шинель» по-французски будет «Лё Манто».

Спешу расстроить иностранных почитателей творчества Гоголя. Первое упоминание «китайского болванчика» произошло на семь лет раньше «Шинели» — в «Теории образованной беседы» Осипа Сенковского, также известного как Барон Брамбеус.

У Набокова в его лекции по Гоголю есть весьма радикальное утверждение: «Только Гоголь (а за ним Лермонтов и Толстой) увидел желтый и лиловый цвета».

Владимир Владимирович поясняет, что-де до Гоголя отечественная наша словесность была подобна подслеповатому котенку и с цветами обращалась примитивно, называя небо голубым, кровь красной а лес зеленым.

Радует то, что у нас теперь есть корпус русского языка, и мы можем сравнительно легко проверить этот тезис нашего писателя-синестетика.

1. Лиловый цвет

— у Державина: заря расстилает «лиловые ковры» с улыбкой, а солнце «лучом лиловым на взморье бросит как огнь;
— у Теплякова: подножие «лиловых скал, на краю подернутого радужной дымкой небосклона»;
— у Лермонтова (не после Гоголя, а одновременно с ним): «степь раскинулась лиловой пеленой», облака «лиловые с багряными краями», а в незавершенном «Вадиме» — не только лиловые облака, но и лиловыми жилками дымные облака и даже лиловые гурьбой облака, плюс лиловый колокольчик

2. Желтый цвет

— у Тредиаковского (я просто процитирую это полностью, кстати, тут оба цвета): лилее б молчать с белостью немалой, к белизне тебе цвет дала желт, алой;
— у Державина: желтые сизые глянцы;
— у Пушкина в «Гробовщике»: покойница желтая как воск, а луна сквозь окна освещает желтые и синие лица;
— у Теплякова: желтые и пепловидные скалы;
— у Сенковского: в тускло-желтом небе большой, красный круг;
— у Лермонтова в том же «Вадиме»: лоб желтый, как лоб ученого.

Вывод: Набоков не прав.

P.S. Отдельно приведу абсолютно импрессионистское и авангардистское стихотворение Панкратия Сумарокова (1802), которое показывает, что мы ни черта не знаем о нашей литературе до Пушкина:

Октябро-непогодно-бурна
Дико̀- густейша темнота,
Сурово-приторно сумбурна
Сбродо̀- порывна глухота
Мерцает в скорбно-желтом слухе,
Рисует в томно-алом духе
Туманно-светлый небосклон.
В уныло-мутно-кротки воды
Глядятся черны хороводы
Пунцово-розовых ворон.

Семь «пасхалок» в «Шинели» Гоголя:

1. Все помнят, что в финале Акакий Акакиевич возвращается в виде призрака и отнимает у жителей Петербурга шинели, пока не добирается до обидевшего его значительного лица. Но мало кто обратил внимание на то, что в самом конце орудует уже не «чиновник-мертвец», а тот же вор, который и снял с Башмачкина шинель.

Сравните:

— финал: привидение «показало такой кулак, какого и у живых не найдешь», а также «было уже гораздо выше ростом, носило преогромные усы».
— с описанием грабителя Башмачкина: «какие-то люди с усами», и один из них «приставил ему к самому рту кулак величиною в чиновничью голову».

2. Появление грабителя с усами предсказывает картина, в освещенном окошке магазина, которую рассматривает Башмачкин:

…изображена была какая-то красивая женщина, которая скидала с себя башмак, обнаживши, таким образом, всю ногу, очень недурную; а за спиной ее, из дверей другой комнаты, выставил голову какой-то мужчина с бакенбардами и красивой эспаньолкой над губой.

Выстраиваются параллели:

— башмак = Башмачкин
— красивая женщина = новая шинель
— мужчина с эспаньолкой над губой = тот, кто хочет завладеть женщиной (новой шинелью), для чего она избавляется от башмака и оголяет ногу (шинель отторгает Башмачкина)

3. Картина из освещенного окошка реверсивно повторяется и после ограбления Башмачкина: «Старуха, хозяйка квартиры его, услыша страшный стук в дверь, поспешно вскочила с постели и с башмаком на одной только ноге побежала отворять дверь, придерживая на груди своей, из скромности, рукою рубашку».

Достраиваем параллели:

— старая шинель (капот) = старая хозяйка квартиры

Напомню, как в начале сослуживцы издеваются над Акакием Акакиевичем:

...рассказывали тут же пред ним разные составленные про него истории; про его хозяйку, семидесятилетнюю старуху, говорили, что она бьет его, спрашивали, когда будет их свадьба, сыпали на голову ему бумажки, называя это снегом.

4. Тема женитьбы возвращается, когда пошита шинель:

…как будто бы он женился, как будто какой-то другой человек присутствовал с ним, как будто он был не один, а какая-то приятная подруга жизни согласилась с ним проходить вместе жизненную дорогу.

5. Впрочем, и снег из сцены издевательств являет собой предсказание ограбления:

Акакий Акакиевич прибежал домой в совершенном беспорядке: волосы, которые еще водились у него в небольшом количестве на висках и затылке, совершенно растрепались; бок и грудь и все панталоны были в снегу.

6. В освещенном окошке видит Башмачкин картинку с женщиной. И на же окно Петрович лезет за «круглой табакеркой с портретом какого-то генерала, какого именно, неизвестно, потому что место, где находилось лицо, было проткнуто пальцем и потом заклеено четвероугольным лоскуточком бумажки».

— табакерка с проткнутым лицом генерала = значительное лицо, чья личность скрыта

7. История значительного лица/генерала без лица в миниатюре повторяет историю Акакия Акакиевича:

— значительное лицо хотело ехать к любовнице Каролине Ивановне = новая жена = новая шинель Башмачкина
— но после нападения призрака оно мчит домой в ужасе и без шинели = к старой жене = к старухе-хозяке = к старому капоту

Удивительные вещи, конечно, происходили в российской столице 111 лет назад. С интервалом всего в четыре дня в одном и том же месте стрелялись сперва лидер партии власти с однопартийцем, а затем двое ведущих поэтов (и это, кстати, последняя дуэль в истории нашей литературы).

17 ноября 1909 года близ Лахты стрелялись лидер проправительственной партии «Союз 17 октября» Александр Гучков (47 лет) и граф Уваров (50 лет), входивший в ту же фракцию в Думе. Причина — Уваров в интервью газете «Русь» пересказал нелестный отзыв о Гучкове, якобы данный Столыпиным.

Итог: все живы, Уваров легко ранен.

А вот, что пишет «Столичная молва» всего через 6 дней: «Во вчерашнем номере сообщалось об инциденте между литераторами Максимилианом Волошиным и Гумилевым и о возможности между ними дуэли. Дуэль состоялась сегодня утром. Место поединка то же, где встречались и гр. Уваров с А. Гучковым».

Объяснить из-за чего они стрелялись в двух словах, пожалуй, и невозможно. Почитайте про Черубину де Габриак (Е. Дмитриеву) и ее мистификацию. Гумилев вроде сказал, что Дмитриева бездарь как поэт, но «ничего» как женщина.

«Русское слово» поясняло: «Гумилев резко и несправедливо отозвался об одной девушке, знакомой Волошина. Волошин подошел к нему [в Мариинке], дал ему пощечину и спросил: Вы поняли?».

Сначала стреляться хотели с пяти шагов и насмерть, но секунданты (от Гумилева — наш первый гей-поэт Михаил Кузмин и шахматист Зноско-Боровский; со стороны Волошина — будущий «красный граф» Алексей Толстой и художник Шервашидзе) договорились увеличить расстояние.

Сами обстоятельства последней дуэли русских поэтов весьма анекдотичны. Ехали оба противника туда на автомобилях, но машина Гумилева застряла в сугробе, и ее битый час оттуда выталкивали секунданты. В процессе Зноско-Боровский потерял свою галошу, а без нее идти дальше, через поле, он решительно не хотел. В итоге еще какое-то время все вместе искали эту галошу. Граф Толстой распоряжался дуэлью, но пока отмерял шаги, провалился по пояс в яму и не мог выбраться оттуда. Наконец, стрелялись, но никто не был ранен.

Через пару дней в газете «Биржевые ведомости» появилась эпиграмма:

На поединке встарь лилася кровь рекой,
Иной и жизнь свою терял, коль был поплоше,
На поле чести нынешний герой
Теряет лишь… галоши

Вековые традиции гей-патриотизма в России:

В октябре 1823 Пушкин пишет Вяземскому: «Вигель здесь был и поехал в Содом-Кишинев, где, думаю, будет вице-губернатором». Филипп Вигель, знакомый Александра Сергеевича по кружку «Арзамас» (на 13 лет его старше) и правда стал вице-губернатором Бессарабии — через два года.

Почему Кишинев — Содом? Дело в том, что Вигель был почти открытым геем. Например, Пушкин написал ему стихотворный гид по бессарабской столице, который кончался так:

…но в Кишиневе, видишь сам —
Ты не найдешь ни милых дам,
Ни сводни, ни книгопродавца.
Жалея о твоей судьбе,
Не знаю, придут ли к тебе
Под вечер милых три красавца;
На всякой случай, грустный друг,
Лишь только будет мне досуг,
Прощусь с Одессою, явлюся.
Тебе служить я буду рад
Своей беседою шальною —
Стихами, прозою, душою,
Но, Вигель, — пощади мой зад!

И приписал пояснение: «...сообщаю вам сведения, которых вы требовали от меня в письме ... из 3 зна<комцев>, думаю, годен на употребление в пользу собственно самый меньшой; NB. он спит в одной комнате с братом Михаилом и трясутся немилосердно — из этого можете вывести важные заключения».

Прошло больше 10 лет. В 1834 году Пушкин записал в дневник: «Вигель получил звезду и очень ею доволен. Я люблю его разговор ― он занимателен и делен, но всегда кончается толками о мужеложстве».

Впрочем, толковал Вигель еще и о своем патриотизме. Когда еще через два года «Телескоп» опубликовал философское письмо Чаадаева, именно Вигель указал митрополиту Серафиму на «богомерзкую статью» как на «ужаснейшую клевету на Россию». С подсказки Вигеля митрополит сообщил о публикации Бенкендорфу и царю. Чаадаева признали сумасшедшим и поместили под полицейский наздор.

Вигель всего на пару месяцев пережил Николая I. По поводу смерти императора он горячо и публично выражал свою радость. Известно, что ему в это время отказывали от домов.

Все еще актуальный Набоков:

Живописцы, писатели и композиторы прошлого [XIX] века были совершенно уверены, что живут в стране, где господствуют деспотизм и рабство, но они обладали огромным преимуществом, которое можно до конца оценить лишь сегодня, преимуществом перед своими внуками, живущими в современной России: их не заставляли говорить, что деспотизма и рабства нет

В великой книге Чуковского «Живой как жизнь» есть такое место: «Недопустимо, чтобы в повести, относящейся, скажем, к тридцатым годам прошлого века [1830-е], встречались такие типичные слова декадентских девяностых годов, как настроения, переживания, искания, сверхчеловек».

Корней Иванович, конечно, сам жил в то время и ему виднее, но у нас теперь есть «корпус русского языка», а, значит, мы можем не просто поверить, но и проверить.

1. Настроения

Корпус показывает вал упоминаний, прежде всего, публицистических, с конца XIX века (79% после 1880), но нельзя сказать, что это слово было неорганичным и для дореформенной России.

Несколько примеров:

— «ты в меланхолическом настроении сегодня» (Тургенев);
— «под влиянием различных настроений мысли» (Чернышевский)
— «оттенок своего времени и разных настроений» (Герцен)
— «спасало религиозное настроение» (Гоголь)

А вот в поэзию оно пришло довольно поздно. Впервые — у Некрасова в 1876.

Вывод: Теоретически в повести уже про 1840-е «настроения» смотрелись бы органично, но в плане поэзии и публицистики Чуковский скорее прав.

2. Переживания

Впервые «переживание» в русском языке фиксируется в письме декабриста Корниловича от 1832: «Живем без особенных переживаний». Интересно, что второй раз оно встречается в 1862 снова в письме и снова декабриста — Горбачевского.

В печати это слово появилось впервые в 1873 у Е.Ахматовой в переводе с английского: «Любовь, должно быть, очень беспокойное, мучительное переживание».

Затем несколько десятилетий «переживание» использовали в научной литературе в значении «выживание». Например, у Мечникова: «… к учению об естественном подборе или переживании наиболее приспособленными». В «Русской мысли» от 1882 «переживание» даже сопровождается английским survival в скобках. В этом же значении встречаем слово у Толстого в «Религии и нравстенности».

Но тогда же начинает возвращаться и изначальное, «декабристское», чувственное значение. Например, у Софьи Ковалевской в 1890: «…в самом разгаре приятных грез и переживаний».

И дальше уже, как писал Чуковский:

— мы, декаденты, уверены, что являемся конечным звеном непрерывного ряда переживаний (Андрей Белый)
— стихийное пробуждение диких переживаний (Короленко)
— романтизм был поэтическим переживанием исторического опыта средних веков (Троцкий)
— скучные переживания серенькой обычности (Сологуб)

Вывод: в целом Чуковский прав, но слово «переживания» отлично бы подошло и повести про декабристов, и повести про русских дарвинистов 1870-х.

3. Искания

Действительно, очень много «искания» и «исканий» в поэзии Серебряного века:

— я хотел отдохнуть … от бесплодных и долгих исканий (Надсон)
— жизнь не в счастьи, жизнь в искании (Брюсов)
— конец исканиям мятежным (Сологуб)
— я в тюрьме своих исканий (Ходасевич)
— вдохновитель моих исканий — говор хат (Северянин)

Но нельзя сказать, что этих слов не было прежде. Их можно найти в буквальном значении поисков еще у Татищева, Ломоносова, Тредиаковского, а также в «Истории» Карамзина («целию его исканий был Нижний Новгород»). В переносном значении — уже в «Горе от ума» Грибоедова («из молодых людей найдется — враг исканий»), а также у Гоголя и молодого Достоевского.

Вывод: Чуковский не прав, в повести про 1830-е все же может быть слово «искания», впрочем, в повести про декадентов оно, конечно, быть обязано.

4. Сверхчеловек

Первое упоминание в публицистике в 1895. В поэзии — с 1897: у Бальмонта («намеки на сверхчеловека»), Брюсова («люби в себе сверхчеловека»), Пастернака («готов к пришествию сверхчеловека»), Сельвинского («я не сверхчеловек, не уникум, не крыжовник величиной в арбуз»). Также в «Яме» Куприна: «Он притворялся сверхчеловеком, которому все позволено (о ты, Ницше, так давно и так позорно перетолканный для гимназистов!)».

Вывод: тут Чуковский абсолютно прав

В «Мертвых душах» есть такое место: «День, кажется, был заключен порцией холодной телятины, бутылкою кислых щей и крепким сном во всю насосную завертку, как выражаются в иных местах обширного русского государства».

Все тут вроде бы понятно (на всякий случай: кислые щи это разновидность кваса, поэтому в бутылке), но что это за насосная завертка и кто именно так выражался? Давайте разбираться.

Выражение «насосная завертка» больше не встречается нигде в русской литературе. Вообще нигде. Неужели тупик?

Поисковики подсказывают: возможно, вы имели в виду «носовую завертку»?

«Храпеть во все носовые завертки» означает очень громко храпеть. Завертка — обертка, а завертка носа это ноздри, выходит, речь про храп во все ноздри.

Фраза эта встречается также: у Салтыкова-Щедрина («сон, с целою свитой свистов, носовых заверток, утробных сновидений и кошмаров»), у Сологуба в «Мелком бесе» («храпели во все носовые завертки»), в дневниках у Чуковского («храпел во всю носовую завертку»), у А.Толстого («густой храп во все носовые завертки»).

Окей, но почему насос? Для начала: а было бы вообще тогда слово «насос» в современном значении. Да, его можно найти еще у Татищева. У Державина даже была ода комару с такими строками:

Ты снабжен кормой и носом
И с предлинным тож насосом

Но вернемся к Гоголю. Разгадка на самом деле находится в той же книге, в «Мертвых душах». В описании побоища, на которое власти закрыли глаза за взятку, читаем: «У одного из восторжествовавших даже был вплоть сколот носос, по выражению бойцов, то есть весь размозжен нос, так что не оставалось его на лице и на полпальца».

Собственно «носос» — это нос. Носос превращается в насос, а носовая завертка в насосную.

Для современного уха звучит очень привычно, кстати. Сравните: пивас, нормас, бабосы и проч. Но в контексте поэмы Гоголя, думаю, это скорее этакая полушутка из бурсацких кругов, где украинских семинаристов мучали латынью и греческим (окончание на -ос). Ну а Николаю Васильевичу она могла быть хорошо знакома по причине его характерной внешности.

Но это уже мои догадки. А вы что думаете?

«Знаете, я не понимаю, как можно проходить мимо дерева и не быть счастливым, что видишь его?»

Никогда не понимал толком эти слова князя Мышкина, а после месяца самоизоляции очень хорошо понимаю!

Добрый день! По поводу последнего поста: можете посмотреть недавно вышедшую в НЛО работу Инги Видугирите "Гоголь и географическое воображение романтизма". Она там показывает, как Н.В. использовал цитаты из научных трудов по географии в своих текстах. В частности, этот фрагмент "Страшной мести" взят из какой-то немецкой книжки, название не вспомню, то ли Стеффенс, то ли Гумбольдт

Гоголь, оказывается, сам учителем географии работал