Когда в Доме Лосева анонсировали лекции, посвященные философии Мамардашвили, его представляли как грузинского философа. Меня от этого бросало в тихую дрожь. Спасибо, что не советского! Дело в том, что Мамардашвили всей своей философией иллюстрировал отсутствие национальной формы мысли, будь то русская мысль, грузинская, французская. Есть только мысль. Если она есть, если событие свершилось. И попытки национализировал мысль стирает ее до уровня идеологии. Вся философия Мамардашвили строится на событии мышления, и в этом ее антиидеологийский пафос, и привлекательности его мысли. С него можно начинать введение в философию, и с большим основанием, он начало новой русской философией, чем кто бы то ни было еще. Антиидеология, конечно, не сводилась к тому, что он выходил на площадь и кричал: Брежнев хуйло! Для философа в этом нет необходимости. Для философа нет нужды обличать частное, опускаясь до его мнимого бытия. Но при этом есть необходимость найти свое место в системе, в результате чего появляется особый тип философской культуры. Кто-то считает это эзоповым языком советской интеллектуальной культуры, который якобы был свойственный тому же Бахтину, Лосеву. Философия в советской России не могла быть собственно философией. Я с этим отчасти согласен, но отчасти, поскольку философ всегда говорит о настоящем из вечности. В отличии от идеолога, который говорит о вечном из настоящего.