Ностальгия или тоска по дому, о чем говорит Хайдеггер как о начале философии, есть начало самой метафизики, предполагающей, что разворачивающийся перед нами видимый мир – есть только мир теней, заслоняющий собой подлинное бытие, начало движение по отношению к которому сопровождается чувством тоски. И в тоже время началом самого человека вынуждая очередной раз говорить о человеке как о метафизическом существе. Если совсем просто: человек метафизичен, потому что способен к развитию, но не способен к абсолютной реализации этого развития, и в этом странным образом обнаруживает себя и трагическое начало бытия. Мы не в состоянии знать об этом мире ничего положительного, и единственное, за что мы можем уцепиться, так это за несовершенство видимого мира, – несовершенство которого есть основание его вечного устремления к рождению, развитию и гибели. Как в этих условиях вообще возможна мысль о наличии для человека особого пространства и особого времени жизни? В этом ли не трагизм самого мира, в котором человек обречен на бесконечной поиск своего места в мире, и, каждый раз, сталкиваясь с образом которого, вынужден возвращаться к тому же самому. Вечное возвращение того же самого как принцип бытия сущего является не только отражением изначального трагического состояния мира, но и возможности нашего человеческого желания. Мир угасает, когда угасают желания, когда удовольствие от возможного столкновения с миром стирается до уровня потребления, когда вместо желаний появляются потребности. Несложно заметить и несовместимость свободного желания с догматизмом и консерватизмом, являющимися одной из негативных форм метафизического отношения к миру, того отношения к миру, которое верит в возможность обретения подлинного образа бытия. Догматизм не доверяет желанию другого, поскольку опасается его свободы, способной разломить в пыль догматические воззрения на мир. Торжество свободы – это торжество желания и влечения, без которого невозможно и признания право на свою тоску. Тоска может быть началом метафизики, но она не сводится к ней и чаще оказывается больше любой метафизики, актуальность которой несовместима с чувством трагического отношения к миру. Остается признать трагическое начало бытия в собственном праве на тоску. Как об этом сказал Серен Кьеркегор, – предвосхищая и Хайдеггера и философию диалога, – здесь «заключены печаль и исцеляющая сила, которой не стоит пренебрегать; и когда человек пытается, как это происходит в наше время, сверхъестественным образом обрести самого себя, он как раз себя-то и теряет, становясь при этом комичным. Каждый индивид, как бы он ни был изначально подлин в своей природе, все же дитя Бога, своего времени, своего народа, своей семьи, своих друзей, – и только в этом он обретает свою истинность; когда же он, во всей этой своей полной относительности, стремится стать абсолютным, он становится только смешным». Не в этом ли проявление подлинного нигилизма, – в чувстве возможного преодоление трагического настроения, порождающего по мысли Кьеркегора комическое состояние. Нигилизм же это почти всегда борьба против бытия, поскольку утверждается право на бытие Ничто. Но Ничто – все то, что притязает на вечность, нисколько не считаясь с трагически состояние мира, обреченным на вечное возвращение того же самого, поэтому нигилизм это тупик развития метафизики, вход в который оказался возможным со смертью бога; выход же из которого возможен только со смертью человека. Если бы нигилизм сводился исключительно к отрицанию ценностей, чем бы он отличался от самого простого скептицизма?