Хайдеггер, пытаясь определить существо философии и вместе с тем человека, – а стало быть пытаясь уцепиться за начало самого мышления, ссылается на слова Новалиса: «Философия есть, собственно, ностальгия, тяга повсюду быть дома». Мало какой курс по введению в философии начинается с подобных дефиниций, – чаще приходится слушать о пресловутой любви к мудрости или, в лучшем случае, о событии удивления. Ключевое же в определении философии как ностальгии – принципиальное отсутствие дома. Поскольку речь о ностальгии или тоске, дом – это уже случившееся, но оказавшееся незамеченным. Мы замечаем о нем в его отсутствии, событие дано в тонком угасающем следе на прохладном стекле бытия. В противном случае, любая ностальгия могла бы себя исчерпать путем нехитрого возвращения, – принципиальная невозможность которого противоречит пониманию природы события. Осознание этого есть искомое начало для мышления, разворачивающееся в условиях принципиальной незавершенности. Непонимание же приводит часто к крайне трагическим последствиям, являющимся в большей степени продуктом идеологического сознания. Это нормальное состояние ума – чувство собственной ограниченности, то есть чувства недостаточности внутренних средств, без чего оказывается в прямом смысле немыслима открытость ума, что является одной из ключевых характеристик свободы человека. Можно сказать прямо, что для рассудочного мышления может показаться странным: ограниченность порождает открытость, тотальная же целостность порождает принципиальную закрытость. Отсутствие должной открытости порождает иллюзию полноты внутреннего содержания, замыкающейся на самое себя. Это самодовольство хама или безумца, которому никто не нужен, но который и сам оказывается не нужный никому. Можно ли назвать это автономностью сознания, – при том, что субъектность сознания в данном случае не проясняется и не столь важна? Самодостаточность, о важности и необходимости которой так любят порой говорить, здесь представляет собой крайне негативное явление, поскольку является условием непроницаемости другого сознания или другой идеи, в конечном счете – основанием для невозможности слову быть услышанным. У Мандельштама в прекрасном эссе «О собеседнике» есть замечательная характеристика безумного человека: «обращаясь к вам, безумный не считается с вами, с вашим существованием, как бы не желает его признавать, абсолютно не интересуется вами». Как здесь не припомнить, что среди прочих начал бытия, которые оставили для нас мудрые греки, одним из существенных был νοῦς, что среди прочих значений означает мысль или ум. Безумие не просто лишенность ума, но и неспособность к бытию в его принципиальной незавершенность, данной нам в тоске. Безумец не способен испытывать чувство тоски ни по вам, ни по миру, ни по самому себе. Вот почему я хочу сказать: разворачивающееся в нас безосновное чувство тоски или желание всюду быть дома есть та принципиальная неполноценность человека, его незавершенность, которая и является нормальным состоянием бытия человека. Ностальгия не имеет предела в качестве цели, но, как пульсирующая тоска, есть последнее напоминание о событии, случившемся, но оказавшимся еще незамеченным. Тоска разрывает границы настоящего, проявляя себя в качестве отсутствия смирения перед законами природы, но без всякой возможности когда-нибудь замкнуть границы своего бытия положительным содержанием, и поэтому тоска – дело отчаянного сознания. Тоска по времени или пространству толкает нас на их поиски, как если бы и время и пространство, однажды, став событием, становится частью индивидуальной истории, – но с большим основанием вынуждает нас стать лицом к лицу случившегося. Куда исчезает время, если есть только настоящее, куда и на какие части разрывается пространство, если сама способность человека к бытию есть возможность это самое пространство разворачивать вокруг себя цепью смыслов? Безосновная тоска в конечном счете есть то первое, что напоминает нам о нас самих. Поэтому, конечно, забвение бытия и забвение тоски в основе своем одно и то же.