Berlin Biased. Страница 8

москва это аптеки интим ломбард пятерочка стойте ждите предъявите чулки кроссовки итальянская обувь уважаемые пассажиры держитесь за поручни уважаемые пассажиры просто держитесь бытовая техника услуги телефоны связь круглосуточно метро правда в час закрывается асоциальные элементы социальные маршруты делай культуру делай вещи делай деньги тайком поделывай искусство переведи на сбер можно два пива один кофе один чай я мы здесь не ходим табак аптека лужа памятники архитектуры бульварные кольца посольства вы держитесь за поручни девушка покажите пропуск покажите паспорт паспорт покажите пожалуйста яблоки из рязанской области платки пуховые шерстяные носки алтайский мед крапивный ремонт натяжные потолки аварийные службы микрозаймы кредиты оплата картой вам пакет нужен я мы здесь ходим и будем ходить три книги по цене четырех итоги недели месяца века готовые супы котлеты салаты иду шагаю по москве и я пройти еще смогу а вдруг нет ну раз нет то убер возьму

эпизод последний:
таксистка-турчанка разговаривает с матерью на немецко-турецком суржике, и грезит о карьере журналистки. у американского посольства она цепляет какого-то сноуденоподобного парня с бакалавром по философии, но переформатировавшегося в программисты. вместо размеренной поездки по тиргартену, (она как и все с восточноевропейской прошивкой очень неумело пытается в смоллток, а получается то, что у любого западного мужчины вызовет оторопь, хотя планировалось как шутка - ты похож на моего бывшего парня, он такой же зануда) получает заряд адреналина и погоню. перед тем как сноудена съест фбр, он успевает дать ей денег, спрятать папку с суперсекретными документами и дать напутствие "идти за своей мечтой" - аналог немецкого волшебного словосочетания mach dein ding - после того как его уведут вместе с его мечтой, она бросает работу в такси и натачивает золотое перо. мораль: каждый философи-дигри-финишд обречен найти нормальную работу вместо той что по специальности, но только если его не бросят в холодный подвал за безалаберность.

м а л е н ь к а я д е в о ч к а:
— папа (немецкий фонд кино) просил передать вам всем, что театр закрывается. нас всех тошнит.

судьба заставила меня посмотреть берлин, я люблю тебя
если вы хотите его посмотреть, закройте текст прямо сейчас, а если вы хотите чтобы я сэкономила вам рублей, евро, рупий и тенге, усаживайтесь поудобнее

эпизод нулевой:
нам покажут мужика с ангельскими крыльями и девицу с гитарой (она из израиля, это важно). эта поёт, понятно чем она деньги зарабатывает, а почему кто-то должен кидать деньги здоровому мужику с килограммами перьев за спиной - для меня загадка. он бесится - слышь, не могла бы ты перестать петь, она парирует. мы видим их обоих в шпети русского эмигранта, очень похожего на михаила барышникова, где она покупает ему бутылку водки. ангел, как и все нормальные немцы откладывал деньги и потсдамер платц в целом место прибыльное, поэтому он насобирал себе на порш и огромную квартиру на потсдамер платц. из серии "я купил себе айфон, этот абонент просит вам ему перезвонить". в какой-то момент все закончится сексом и это будет единственный секс за весь фильм. трезор, унц-унц, крылья сними, мешаются.

эпизод первый:
мужика бросила мадам и он решил приехать в берлин, чтобы спиться. хаха офигенно, it’s a fucking wrong choice, можно было бы также бесславно умереть, настреляв таблеток в трезоре, но нет. он покупает машину, машина не даёт ему спрыгнуть в шпрее перед окнами офиса канцлера, и он ненавязчиво влюбляется в ее искусственный интеллект. вместе с ездой, мужик открывает в себе талант уличного фотографа (so much such wow). к нему пару раз врывается худосочная безработная девица и начинает крыть его матами, он охреневает от её темперамента и зовет жить к себе (а надо было бы начать с психотерапевта). еще раз потверждает гипотезу, о том что люди в берлине съезжаются, только когда их выселяют, а большая любовь и десять остановок на метро переживет.

эпизод второй:
то, что осталось от микки рурка цепляет юную офисную блондинку в баре где-то в шарлоттенбурге и она особо не сопротивляясь принимает его предложение пройти в номера. ненавязчиво попахивает инцестом, когда выясняется, что её зовут так же как и дочь с которой рурк перестал общаться. девица приходит к нему в номер, инцестом пахнет ещё сильнее, в итоге она прокатывает его на волне радиостанции «не дала фм» и прощает его в надписи губной помадой на стекле в ванной. рурк прорыдался и щедрой рукой даёт русскому диссиденту, держащему шпети (что? да!) баснословные чаевые. микки рурк выучил свой урок, что детей бросать нельзя и прежде чем спать с молодой девицей, имеет смысл посмотреть в её паспорт.

эпизод третий:
кира найтли — единственная с европейским паспортом, проживающая в доме-муравейнике на котти, работает в приюте для беженцев и берет домой на ночь мальчика. этим она шокирует свою британскую маму, которая как бы намекает, что часики тикают как бомба и хочет чтобы у внуков был лондонский акцент, а не кройцбергский. её дочь вместо того чтобы как все нормальные экспаты нюхать кетамин в бергхайне и писать в единственный англоязычный журнал Exberliner (см. кладбище англоязычных журналистских карьер в Берлине) занимается социальной работой и пьёт одинокий бокал вина в баре у дома. мама готовит мальчику дефолтные фиш энд чипс, мама наконец-то признается в своей гордости за выбор дочери, все плачут, обнимаются, сепарируются, но мама все равно втайне надеется на брексит, чтобы уволочь дщерь из самого ебанутого района в городе.

эпизод четвертый:
чистый берлин, красивая туристка возит свой чемодан по хакешер маркт как паровозик на веревочке и в какой-то момент попадает на танцы у боде музея. там она как в мультике анастасия (миллениалы, утрите слезу) преображается в практически принцессу, всем дирижирует макс раабе, все такие чистые, сытые и умытые, аж глаза протереть хочется. в итоге после бала принцесса уже в объятиях какого-то мужика (вам тут бар в нойкельне или что) и она спрашивает «и что, это настоящий берлин?». «нет конечно», - отвечает принц и думает «ебанулась что ли». за кадром бесшумно бездомный видит пятый сон и отрыгивает вино из пакета.

В субботу вышла из дома на день рождения неизвестного мне археолога, а вернулась в воскресенье вечером, в чужом свитере и в носках до колена, потому что берлинская зябкость никого не щадит. Нынче в Берлине прошел Berlin Art Prize Week, я побывала на паре выставок, но среди увиденного мной единственным настоящим произведением искусства, я считаю лобио, которым меня угостил именинник. Дело было в каком-то дворе, в Пренцлауэр Берге, в углу валялся детский цирковой шатер, все кутались в невидимые шарфы и накатывали еще чуть-чуть, чтобы не продрогнуть. Вокруг носились шестилетние дети, и я почувствовала как меня потянуло куда-то на пятнадцать лет назад, когда моим родителям удалось снять квартиру в деревянном муниципальном доме в Серебряном Бору, где мы в общей сложности прожили полгода. Соседи там были невидимые, вместо сада был чернозем и горбатые березы, или какие-то другие юные деревца, а я и мой тогдашний друг Грач, с воплями носились по двору, распугивая соседского бульдога, ежей, птиц и маленьких крысок (я более чем уверена в их существовании). Когда четырехглавое семейство с фамилией Грач заезжали в этот двор, моим любимым было вовремя вывалиться из квартиры с воплем “Грачи прилетели”. Мама топила выбеленную печку, мы истяжно учили с ней английский язык по учебнику для третьеклассников, мне больше всего хотелось висеть на заборе чем читать какой-то обрыдший мне текст про лягушку. Дома шел ремонт, и он уже подходил к концу, но мне совершенно не хотелось возвращаться, хотя я никогда не питала особенного пиетета ни к даче, ни к природе.
Представляю восторг друзей моей сестры, отмечавших ее девятнадцатилетие в черте города, где можно было жечь костер, ржать с моими родителями, наряжаться во все самое дачное, бесконечно пить чай, или что там эти взрослые пьют, наверное тайком коньяк добавляют, думала я, а потом уставшие и счастливые, пахнущие костром, и возможно даже немного пьяненькие едут на двадцатом троллейбусе до станции метро Октябрьское Поле, чтобы нырнуть в пустые вагоны до центра.

В метро в эту субботу я так и не попала, зато попала в теснейший бар, откуда я выходила под слащавый кавер на Girls Just Wanna Have Fun. Чудом поймав трамвай, в это время суток курсирующий с частотой примерно в никогда, я обнаружила, что забыла в этом дворе наушники. И пошла пешком через весь район чтобы их забрать, потому что без этих мне на улице не танцуется. В квартире у именинника мне выдали забытое, бокал израильского вина и пахучий букет кинзы. “Я знаю людей, которые годами покупали кинзу, думая что это петрушка. И наоборот”, весело сказал хозяин. Белый ангорский кот орал, требуя плов и ластился с отсутствующим видом, чтобы никто никогда в жизни не подумал, что ему интересно людское общество.

Прыгая из ночи в воскресный полдень и опуская некоторые подробности, я приземлилась у друзей в Веддинге, где мы с упоением рассматривали котов для потенциального усыновления, выпили бочку кофе, и кутались в три пуховых одеяла, так как температура в квартире упала ниже приличной. Встретила свою приятельницу из Москвы и ее друга и мы отправились доедать оливковый хлеб в присутствии арт-пролетариат-бомонда нашего славного города и их художеств. Возвращаясь домой через сутки, я подумала - вот я вчера вышла из дома на пару часов, просто с людьми пообщаться, а сегодня я в чужой футболке, в двух шерстяных свитера, закусываю печали и экзистенциальный кризис орехами и мацой. А несколько лет назад, один чувак вышел из дома на пару часов в парк около дома послушать концерт неизвестной никому группы, а я случайно в него влюбилась, потому что рядом стояла.
Во всех описанных мной случаях, все совпадения случайны. А важно только одно - в зябкую октябрьскую пору год блесс шерстяные носочки. Иначе можно застрять дома и все навсегда пропустить.

Нежно любимый мной текст годичной давности про день рождения хорошего человека, начальную стадию влюблённости и важность запасных носков в девичьем ридикюле. Warm bleiben.

Сегодня в Берлине было превью осеннего настроения - что в девять утра, что в пять часов вечера над центром города царит сонное уныние, и только велосипедисты злобно потренькивают своими звонками на зазевавшихся пешеходов. Теперь это школьное настроение будет с нами до марта, правда пока что нас готовят к этому с легким бризом, а не горизонтальным дождем и прохладой, забирающейся в рукава по локоть. Скоро в секондхэндах и Юникло расхватают все серые свитера, чтобы удобнее было сливаться с окружающей действительностью, там глядишь среди разряженных фриков и модных туристов никто не распознает в вас безбилетника. У меня уже два есть и да, это работает. Вокруг фланируют бездомные, протискиваются студент юрфака в костюме, панки, бабушки, рабочие и колхозницы, завсегдатаи клубов в Нойкельне в кожаных штанах, и я, кутаюсь в свой свитер, как в сермяжный кафтан. 
Вообще хотела написать, что наступает момент, когда город немного даёт леща, и ты ходишь по улицам ошарашенный, и не очень понимаешь куда ты идёшь и зачем. Есть у меня в Берлине места силы, а есть места бессилия. Я вот не понимаю зачем все ходят в модные кафе в Кройцберге - в Берлине нужно есть этническую еду, особенно она хороша там, где представители этой народности едят там семьями, в идеале, там не будут говорить ни по-немецки, ни тем более по-английски, а авокадо-тост и латте на миндальном молоке вам подадут в любом хипстерском месте в Европе, и чем восточнее оно расположено, тем дешевле и вкуснее там будет (см. Будапешт). Я вот уже пять лет хожу в крошечную забегаловку около метро Герлитцер парк, девять из десяти прошли бы мимо, а внутри работает ливанец, родившийся в Иваново и выросший в Москве, там приносят огромную тарелку с кюфтой, мятой, гранатом и чудо-соусом, чай с бергамотом и рулет с фисташками. Меня туда отвели коллеги с первой работы, когда не было денег, я просто ходила туда пить чай и читать книжку, познакомилась там с одним ирландцем с непроизносимым именем, а теперь я вожу туда пугливых до Кройцберга москвичей, они осматриваются вокруг и опасаются происходящего до тех пор пока им не принесут божество на тарелке, ценой в шесть евро. Я испытываю восторг, когда вожу москвичей по Кройцбергу и Нойкельну, хочется ведь показать, что все мы не одним Митте мазаны. Вожу их через замусоренную, вонючую Херманнштрассе, привожу в их огороды на бывшем летном поле - там идеально пить просекко, слушать Maggot Brain, шуршащий джазец, и смотреть как солнце тягуче просачивается в район Шенеберг, и действительно кажется, что так просто не бывает, что это кто-то другой нарисовал и думаешь, что нужно идти "в город", а город находится в пятидесяти метрах, за твоей спиной. 
В Берлине есть места бессилия, например Тиндер или моя кухня, на которой я уже вторую неделю не могу убраться, ну а остальные - поскольку в них ловить нечего, я не буду их называть. Бабуленька моя говорит: "Ну и что, я тоже не могу убраться, да и какая разница? Иди чаю попей, а еще лучше вина. Как, у тебя вина нет дома? Я обязательно храню хорошее белое вино, чтобы пропустить глоточек за ужином. Сходи за вином." Мой последний грустный жизненный опыт я оцениваю в пару красивой обуви, своё двадцатишестилетие в билеты до Амстердама, своё хорошее настроение в фанк-вечеринку в эту пятницу, хотя вообще-то оно бесценно.

Пишу этот текст из самолёта, везущего меня с греческого острова обратно в родные, прохладные берлинские пенаты. Как раз такой момент, когда тебя долго не было дома, и на районе что-то открывается — магазин со всякой всячиной у дома поменял вывеску, соседи посадили на первом этаже герань, кто-то снова нарисовал надпись у банка «долой капитализм».

Все-таки в Средиземноморье есть какой-то свой особенный кайф, хотя я в целом не очень люблю летний отдых, проходящий в тропических условиях. Тут все говорят на еще более непонятном языке, полном кракозябр, с балкона видно море, каждый раз, когда ты идешь на пляж за тобой увязывается мини-сеттер Макс. У него черная голова и пепельное тельце, и его миссия путаться у тебя под ногами, до тех пор пока ты не возьмешь его на руки и не затискаешь до общего изнеможения. В этой деревне еще есть большой рыжий сеттер Белла — она немного похожа на Елену Лядову в каждом фильме — отрешенная, уставшая, стройная, немного не в себе, с каким-то загадочным прошлым. Белла украшена репейником, и, возможно инкрустирована блохами, она гуляет со всеми, но у неё полно своих собачьих дел, поэтому она исчезает так же быстро, как и появляется. Петухи начинают перекличку часов в пять утра, местные псы около девяти — один гавкнул, в ответ лает вся деревушка из пятнадцати домов. У рыбного ресторана, украшенного в лучших традициях советского шика (см. референс из фильма Три плюс два), пасутся кошки без роду и племени, если нужно, то ожесточенно бьют друг друга лапами по морде, если можно, то делятся какой-то дичью, но вообще ходят между столов и отрепетировано издают изнеможенное «мяу». На коротком холмистом маршруте, помимо всей бездомной живности можно встретить пожилых загорелых соседей, оливковые леса, деревья инжира, с которых можно есть природные «пирожные» с кофе, и рвать ежевику прямо с куста, как будто ты на даче, но весь воздух пронизан солью и мелким песком.

Остров воткнут в море между Албанией и Италией, и весь омывается морем, то лазурным, то изумрудным, где мы случайно увидели дельфинов, и на них вышла смотреть вся набережная. Меня все время восхищал тот факт, что в Ваттовом море (такая полоска между Германией и Голландией, см. Фризские острова) на природе плещутся морские котики. Ходишь на работу пять дней в неделю, а где-то в 500 км от тебя загорает любимое тотемное животное.

В разъездах я как раз начала читать мифы древней Греции в коротком пересказе Стивена Фрая. Мне вообще никак не удавалось найти правильную книгу для чтения, я мучалась между неудобным романом Джонатана Коу, знаете, когда книгу до половины прочитали, но скорее из вежливости и интереса, ну вдруг получше будет. Но вторую часть дочитать тем более сложнее: с одной стороны, жаль затраченных усилий и времени, с другой стороны — я договорилась с собой, что я не буду делать того, чего я не хочу. А школьная программа по литературе за пятый класс, завернутая в одеялко из беззубого британского юмора, — то, что нужно для разморенного солнцем мозга.

И думаешь, греческие боги все-таки были не дураки, когда место выбирали.

​Все говорят, что Москва слезам не верит, так вот, я думаю, что Берлин тоже им не верит. Москва верит в упорство, в трудоголизм, в работу до 12 часов ночи, в какую-то доступность: хочешь, купи пылесос в три часа ночи, но если нужно, то к тем же трем часам ночи доделай презентацию, которая была нужна вчера.

Иногда кажется, что Берлин вообще издевается: ты вроде бы делаешь всё, что от тебя возможно, ну то есть вообще всё, но вокруг тебе говорят: не ной, ты вообще не в России, ну что ты, работу найти не можешь, это же так легко, пойди учись, сходи замуж, если ты еще не, начни помогать беженцам, помоги себе сама, запишись на танцы, на йогу, на медитацию, а если тебе что-то не нравится, то уезжай из Берлина, мы тут и сами без тебя разберемся. Я была в такой ситуации, когда мне был 21 год, а сейчас я смотрю как мои умные, образованые подруги, с кучей лет опыта работы за спиной пытаются найти работу и даже приглашения на собеседования получаются с каким-то адским скрипом. И ладно это была бы проблема только русскоговорящих, в экспатских сообществах каждый день можно прочитать с десяток плачей Ярославны — и все задаются вопросом: то ли я мудак, то ли работы (и счастья) в Берлине действительно на всех не хватает.

Но у нас это заточено несколько по другому: если ты к n-годам «ничего не добился» из того, что конвенционально требует от тебя российское общество, оставшееся «там», то здесь все, конечно, страдают, но тихо, и никто шумно не дышит им в спину, вопрошая «а когда там замуж, дети, ипотека, ты работу нормальную когда найдёшь?»

Мне кажется, что Берлин верит в оптимизм и отчаяние одновременно: ты из огня в полымя кидаешься, думаешь, ну нахрен это всё, я поеду в саксонскую глушь, получу там магистра или буду кур разводить, до "вообще ничего нет, меня вот-вот вышлют, либо чемодан-вокзал-Россия, либо замужество и еще не знаешь, что хуже". Поэтому мне самой непонятно во что верит Берлин и во что верят все те, кто здесь живут: вроде бы начинать все сначала не лень, но как-то кажется, что поздно, и вообще взлетит и сработает ли. Я как-то раз написала историю про девицу, которая приехала в Берлин искать работу и это оказалась абсурдная история - её вроде бы можно найти везде кроме Берлина, а в Берлине кого не встретишь — все ищут работу. Фрилансеры воют: ребят, вы работу, работу не видели?

Моя удача - а именно возможность остаться, пришло в самый последний момент, когда выбирать было уже не из чего. Юрист махнул на меня рукой, мама зовёт в Москву, не мама предлагает решить вопрос с помощью своего немецкого паспорта. И вот вроде бы с одной стороны общество, капитализм, ты должен развиваться, радоваться жизни, не сошёл с ума ещё вроде, и вообще будь постоянно счастлив, нытиков никто не любит, благодари судьбу каждый день, что можешь жить в лучшем городе на Земле. Живем, благодарим, любим, танцуем, катаемся на велосипеде, обнимемся.

вчера видел человека, который до переезда в берлин нашёл и снял здесь постоянную квартиру, а потом за неделю или две нашёл детям садики и школы рядом с ней.

про работу я спрашивать не стал, потому что потерял дар речи.

для понимания уровня чуда: это как если бы илон маск потратил триллионы долларов, прилетел на марс, а там уже «пятерочка» стоит, а в запакованных персиках со скидкой успела образоваться плесень.

и директор магазина на все вопросы отвечает: ну, место, конечно, не самое проходное, но аренда дешевая, решили рискнуть.

— а можно, — говорю я, обретя дар речи, — я вас немножко потру на счастье, мне не помешает.

это не лучшая вторая фраза при знакомстве, не делайте так, как я.

и нет, нельзя.

но когда мы прощались, я немного задержал кисть в рукопожатии, хотя это, конечно, не то, по-настоящему надо потереть.

Наблюдая противостояние между берлином искусства и насколько это возможно, экономически-успешным берлином, мой мозг подкинул мне смешную аналогию. Из этого всего вырисовывается какой-то Вишневый сад, и один мой друг-писатель уже это упоминал, и мы его уже проиграли.

Вот Раневская: арт-критикесса, переехала в Берлин еще при царе горохе, удачно сняла квартиру на первом этаже с садом за 400 дойчемарок, вышла замуж, уехала в 2014, а вернулась в успешный берлин. Всех соседей-немецких дедов практически выдавили, по пренцлаубергу фланируют молодые пары, пьют латте на кокосовом молоке, нянчат отпрысков и публично кормят их грудью. После отъезда квартплату подняли почти в восемь раз, что с этим со всем делать непонятно, воевать нет сил, бродит по блошкам и думает куда бы деть всю прорву винтажной мебели.

Вот Гаев: закончил философский факультет, невпопад цитирует Адорно и Жижека, планирует свою карьеру диджея, но вот играть зовут только в какие-то смрадные дыры Берлина. Просит тетку из швабской деревни выслать ему денег, а то жилье в Кройцберге растет с каждым годом, а профессия философа так и не нашла признания на мели берлинского рынка труда.

Вот Лопахин: вполне успешный айти-инженер, нормальный “русский мужик”, который ошалело крутит головой в водовороте европейских ценностей: то есть например, он понимает, что нужно сортировать мусор, но не понимает зачем. Все никак не может найти нормальную квартиру: в Митте - шумно, в Нойкельне - грязно и шумно, в Шарлоттенбурге - чересчур буржуазно. В Пренцлауберге ему не сдают, а так хочется дворянское гнездо с деревянными полами и потолком в четыре метра.

Вот Трофимов: студент-ветеран Гумбольда, по заветам своих немецких товарищей уже десятый семестр мучает своего мастера по немецкой литературе, подрабатывает ассистентом профессора и никак не может начать практику в издательстве. Находится в постоянной фантомной борьбе студенческого союза, уговаривает всех участвовать в забастовках, тайно присоединяется в Die Partei.

Вот Аня: получает аттестат в Метрополитен-Скул, а что дальше делать не очень понятно: то ли ехать поднимать черепах в Мексике или учить монахов английскому за деньги родителей, то ли пойти учиться на Gender Studies. Жалеет, что не может присоединиться к Fridays for Future, потому что школа уже закончилась, а бунтарский дух еще не выветрился.

Вот Варя: вырастила в саду чилийские перцы, монстеру и еще кучу каких-то неведомых растений, устраивает во дворе ужины с местными художниками, ходит на тиндер-свидания с районным контингентом, но понимает, что айти-инженер ей подходит больше чем изнеженные швабские мальчики. Ходит на собрания жильцов и пытается доказать домоуправлению, что Раневским не нужен лифт за 600 евро, так как они живут на первом этаже.

Вот Шарлотта: она вообще приехала по work and travel, чтобы поучить немецкий, поработать с детьми, а сама она грезит карьерой иллюстратора. Никто не понимает её новозеландский акцент, поэтому она рисует на всех карикатуры.

***

Слышно, как экскаватор инвестора роет котлован.

Следующие два года выпадают из памяти, и мне удается восстановить происходящее только по фотографиям: мы гуляем где-то в Риме, в Будапеште, в Амстердаме, в Париже, у меня веселый и красивый инстаграм, я в улыбающейся скорлупе, а внутри она забита ватой, hell is around the corner, но и это тоже проходит. Я покупаю горы одежды, книги, которые я не прочту до конца и даже не открою, цветы, авиабилеты, я вообще мечтаю сбежать из Берлина, но вариантов пока что еще нет и летаю в Москву по поводу и без. Я снова влюбляюсь в каких-то непонятных людей, хожу с ними на свидания, нахожу себя на каких-то странных вечеринках, галереях, в гостях, начинаю что-то осознанно писать, начинаю путь воина длиной в два года психотерапии, выхожу из дома в субботу прогуляться, а возвращаюсь в воскресенье вечером и так происходит все чаще, стою по щиколотку в грязи и подпеваю Glass Animals на своем первом в жизни фестивале, случайно попадаю на концерт Radiohead, там играет убийственная комбинация из песен, на которой я вспоминаю все, что происходило со мной за эти два года, и понимаю, что нужно “резко начинать забывать назад”.

Берлину наскучило возить меня лицом о неструганный стол, и спустя еще год ко мне возвращается радость жизни: я понимаю, что я никому ничего не должна, даже убираться в квартире, маниакально заниматься спортом, и я могу питаться бутербродами, если мне действительно этого хочется. Каждый день превращается в отработку мема: “отъебись от себя”, и это получается, хотя и не очень быстро. Впервые я чувствую, что у меня нет Fear Of Missing Out, потому что я начинаю ходить только туда, куда хочется, а не потому что надо.

Берлин вынимает меня из френдзоны строгого режима, перестает любить меня как друга, я его принимаю таким как он есть, и то что он мне на самом деле тоже ничего не должен, и мы наконец-то кое-как миримся с существованием друг друга. Каждый раз возвращаясь из аэропорта туда, что я теперь зову домом, я все еще думаю куда-нибудь переехать: хоть в панельный дом с видом на электрички, но от смены декораций мало что меняется. Прыгая из одного решения в противоположно другое, я нахожу себя как будто в дремучем лесу, но кто-то впереди меня рубит этот лес, и становится светло и грустно, от того, что эти деревья не вырастут снова.

Вот еще одно утро: я выхожу на Александрплатц, все залито солнцем, от всего исходит тепло и испарина, на восток отправляются пустые, ночные интерсити, у которых закончилась ночная смена. Мир кажется удивительно четким, и во мне много любви, сомнений, слов на иностранных языках, и все это еще похоже на сон.

Я думаю, что когда снова захочется everything now, я вспоминаю любимую фразу из стикера в телеграмме: “все будет, но когда-нибудь”.

Пять лет назад я приземлилась в Тегеле: один большой чемодан, один рюкзак, сто евро на обустройство, триста евро на месяц оплаты комнаты на Александрплатц. Тогда я бросила вещи во временной комнате своего друга, пошла смотреть на людей в Нойкельне, зашла в какой-то квир бар, люди сидят на улице, смеются, зовут: “садись к нам, ты давно в Берлине?” Отвечаю: “да я вообще переехала три часа назад”.

Попробовала самый острый, вкусный и дешевый карри - сколько вы хипстерских мест в Нойкельне не откроете, пищу богов будут нести там, где любой язык, кроме вьетнамского поймут не с первого раза. Город казался огромным, залитым солнцем, волосы выгоревшими за лето, ну натурально девочка вырвалась из голландской деревни и теперь познает мир. Двадцать лет -- ума нет, зато есть место практикантки в одной крошечной кинокомпании, велосипед “Амстердам”, айфон с картой, пока еще не разбитые коленки и виза на полгода.

Собирать анамнез своих приключений гораздо интереснее, чем подводить какие-то эфемерные итоги первой пятилетки в Берлине. Сначала ты уже в третий раз прыгаешь в воду, и вроде знаешь как плавать, но не понимаешь как. Бесконечно ремонтирую свой велосипед на всех кухнях и дворах этого города, перерождаюсь каждую субботу, впервые в жизни хожу на работу пять дней в неделю, жгуче влюбляюсь, ломаю мизинец дверью такси, знакомлюсь с людьми на улицах и в автобусе, попадаю в мир подпольных джаз-клубов и соул-вечеринок в местах, которые сейчас уже никто не вспомнит, отмечаю свои дни рождения и не отмечаю их вовсе, смотрю, как в нашу квартиру заселяется какой-то художник, как меня донимает биполярная девица моего бывшего молодого человека, как я сижу с её оравой детей и читаю им сказки, и уже в 21 год боюсь с ними проспать школу. Каждый день хожу в библиотеку, но сижу там нелегально, пишу диплом с минивэне на автобане, с видом на боденское озеро, впервые в жизни вижу альпы и натурально теряю дар речи, вижу стадо баранов на проселочной дороге и они подходят к машине прямо близко, впервые в жизни залезаю на 2000 метров австрийскую гору в кроссовках, провожу 10 дней, чередуя рыдания, прогулки по кукурузным полям и упорядочивание списка литературы для диплома, изучаю иммиграционные законы германии, в отчаянии ору на адвоката, советующего мне выйти замуж и забить на поиски работы, работаю в барах и гардеробщицей и вписываюсь еще в какие-то нелепые работы, становлюсь полулегальной, умудряюсь все-таки не выйти замуж и найти работу буквально в последний месяц моего разрешенного пребывания в германии, переезжаю в отдельную квартиру.

Все каналы, которые я читаю пишут про любовь. А я хочу написать про ремонт — это тоже сладкая пытка.

Уже несколько месяцев я ловлю себя на мечтах покрасить стены, отшкурить полы и покрасить в благородно-светлый древесный цвет. Обить какой-нибудь модной синей плиткой свою несуществующую кухню. Вместо этого я принесла домой метровое растение, назвала его Карл и купила электрическую духовку, потому что свою газовую я побаиваюсь.

Как только я въехала в эту квартиру, мой тогдашний немецкий бойфренд пообещал мне привинтить полку и собрать стол. Как сказала мне моя подруга: «Мой парень V. (европеец) собрал мне шкаф Пакс, теперь у нас практически коммитмент.»

Вместо лайт-версии того, на что способен среднеевропейский мужчина, он прикрутил все, что в принципе могло бы прикручиваться, обил тканью страшнененькие стулья, собрал кровать из дверей, и так моя квартира стала похожа на нечто обжитое. Мы поехали в Икеа, первой зарплаты ещё не дали и я платила карточкой с закрытыми глазами.

Между тем, у меня проснулся бабкин лёгкий синдром Диогена. Невозможно сходить на блошиный рынок, чтобы просто поесть мороженого, нет, москвичи, утомленные музеями современного искусства рвутся посетить паноптикум под открытым небом. В итоге, я возвращаюсь с книгами, обладающими низким потенциалом быть прочитанными до конца, если им вообще повезёт быть однажды открытыми, пластинками с записями каких-то дремучих соул-квартетов, подушками для дивана, мужским баварским пиджаком с вышитым на поясе ёжиком, винтажной юбкой и прочим хламом, выживающим меня из квартиры. Вот ещё и Карл, а он растёт быстрее чем количество всего перечисленного барахла. Поэтому раз в квартал я выкидываю все в запале и методом НЛП заговариваю себя на аскетичность. До новых скидок в Косе и нового приезда москвичей.

В прошлом году и две мои приятельницы решили почистить полки к осени, я заработала пятьдесят евро - минус шаурма и утреннее пиво для задора, и минус одно летнее воскресенье здорового человека. Чтобы мне не было так скучно продавать, я принесла колонку и все шесть часов танцевала за прилавком, потому что читающий/скучающий продавец никого не возбудит купить шорты с пайетками, придурочные кольца и злосчастный баварский пиджак.

Но время пришло и мне снова понадобилось в Икею. Никогда не покупайте бокалы SVALKA, им на ней самое место. Икеа — это идеальное место для проверки любых отношений, желудка и силы воли. У меня нет силы воли, отношений тоже нет, до зарплаты еще неделя, поэтому в одиночку я в Икеа ехать не рискую — боюсь купить Карлу десяток родственников и снова забить бочку до верху, так что Диоген сам задохнется под артикулами. Пишу подружке, говорю, не хочешь сплавать вместе со мной на дно консьюмеризма к плюшевым акулам, она говорит — не, я уже и так травмирована. Что-то мы с ней поболтали, говорю представь, сколько людей рассталось в Икее? Она говорит, да мне даже представлять не нужно. В принципе, как человек, выросший в семье, чьи родители чуть не развелись из-за трех полочек в кладовке, я могу понять. Заказала доставку.

На ремонт, как на чай, можно позвать мужика "на час", так как постоянно транслируют, что муж на час быть не может, он как аутоимунное заболевание — навсегда. Главное — четко обозначить свои намерения. Один мой довольно красивый знакомый некоторое время шабашил взломщиком замков и рассказывал, что какая-то девица зачастила себя запирать внутри квартиры и терять ключи, и за месяц позвонила ему трижды. В Берлине вызов взломщика стоит от пятидесяти до двести евро, вы можете представить себе насколько сильно ей хотелось увидеть его вновь. На n-ый раз он предложил ей: "слушай, что ты мучаешься, давай я просто научу тебя взламывать замок". "Ты, что так ничего и не понял?" - спросили мы. "Нет, ну а что, это же просто моя работа". Не удалось девице взломать непробиваемого немецкого слесаря.

С другой стороны, раз я готовить за пару недель научилась, хотя всю жизнь ныла, что не умею ничего сложнее омлета, то и стены покрасить тоже развлечение.

Так, в качестве разнообразия попробую себя перформансе и в прочем современном искусстве.

Если вы вдруг захотели учить немецкий язык или как я, освежить запыленные школьные знания, вам нужно срочно познакомиться с Мишей. Миша закончил филфак МГУ и заканчивает здесь университет Гумбольдта. Он разговаривает фактически как носитель, так что он поставит вам и грамматику, и произношение. Миша очень ответственный, многие мои коллеги и друзья в полном восторге от прогресса и занятий (и его чувства юмора).

Так что, если вы решились начать или продолжить битву между дативом и аккузативом, Михаил, как в песне Сюткина "то, что надо". Обращайтесь ко мне за контактом.

(Если вы живете в Берлине, то вам тем более актуально)

#purelove

Самым большим испытанием стало посещение швабских родственников - я просто сидела, улыбалась и пила чай со скоростью понимания три слова в десять минут.

Отношения прошли, потом вторые, я подслушиваю какие-нибудь разговорные подкасты про любовь, Берлин, рост квартплаты и так далее. Часами по немецки говорю мало, только когда точечно встречаюсь со своими немецкими приятелями. По просьбе своих друзей звоню для них сантехникам, на горячие линии и прочим официальным лицам. За пару лет неровной езды на пассажирском сиденье выучила легендарные немецкие дорожные ругательства, но на практике до них как-то ни разу не дошло.

Вчера вечером я отправилась на свидание с каким-то товарищем, по дороге нашла книжку по немецкой мифологии. То ли он кокетничал, то ли правда ему было сложно в английский язык, в итоге три часа я говорила только по немецки, параллельно удивляясь тому, что во-первых я могу на нём шутить, в состоянии рассказать пару историй и даже что-то объяснить, и даже местами у меня проскакивает нормальное произношение, и я могу вспомнить какой глагол я хотела использовать, когда нужно поставить его в конец предложения.

Заговорили про интеграцию - к слову о немецкой мифологии - тот зверь, которого-нельзя-называть. Ну, я честно призналась, что я не вижу смысла мимикрировать под местных, когда и так все понаехали, более немецкой мне уже вряд ли когда-нибудь стать.

"А что это, в твоем понимании?". "Ну, я трепещу перед бытовой плесенью, сортирую мусор, не езжу в метро без билета, сто раз включаю сослагательное наклонение, когда мне нужно кого-то о чем-то попросить, рислинг вот полюбила недавно".

"А чего не хватает?" - спрашивает меня товарищ. "Пиетета к Рождеству, желание закрыть шпети даже по воскресеньям, для меня это не криминал, лаять на чужих соседей если они приходят сдавать стеклотару в твой двор. Я так и не научилась просить открыть в супермаркете вторую кассу, даже когда очень опаздываю. Туристические развлечения вроде замороженной свиной ноги мне не очень нравятся. Ну и еще я бы голосовала за Die Partei (абсурдисткая политическая партия, основанная бывшим комиком, но имеющая то ли одно, то ли два места в европейском парламенте"). Ну вот и правильно выговаривать букву "р" я еще не научилась. Если хочется выругаться, неважно где ты находишься, все равно первыми на ум приходят великие и трехэтажные русские слова.

Когда орешь на курьера DHL, открывшего дверь припаркованной тачки, но не посмотревшего в боковое зеркало, то в сердцах, на дороге, им может казаться, что ты их проклинаешь на ведьмином языке, а на самом деле проскакивает то, что я называю культурной идентичностью."

В школе дополнительным языком был немецкий, но я как-то особенно не придала этому значения. От трех часов в неделю на протяжении семи лет, не осталось ничего, когда настало время спросить дорогу до центра в Дюссельдорфе. Где-то я что-то слышала про датив и аккузатив, умоляла библиотекаршу отмазать меня от зачета, пообещав разобрать все пыльные книжки, а так же выучила единственную тему наизусть, как стихи, не очень понимая, о чем я там рассказываю. В институте я решила учить французский, но я люблю четкость, а три гласные, вместе приводящие в один звук "o" и стайки лигатур в каждом слове вызывали когнитивный диссонанс. Поэтому я решила учить финский - ведь там всего пятнадцать падежей, нет предлогов и все слова как на подбор ебанутые. Из любимый мной слов было leninki - парадное платье, herata - глагол просыпаться, и гениальное "ох ты ж витту", которое лучше не произносить в приличных кругах, но между собой можно. Переехав в Голландию, я решила учить голландский -- сначала кажется что ты в стае гусей и их всех тошнит, но потом я полюбила всевозможные сочетания согласных и несогласных, и теперь меня тащит от слова blauw, grappig, brodje, vrij, onbijt и так далее. То есть в моем случае учить голландский абсолютно бесполезно, а когда ты что-то все-таки знаешь из немецкого, вместе с английским лучше всего просто учиться воспринимать все как ребенок, то есть сначала дать сознанию сложить буквы в слово, потом его прочитать, а потом по созвучию скорее всего получится понять, что оно значит. Но это работает не всегда. Но мне нравится читать вывески и даже иногда заказывать на нём рыбу и кофе. Для этого нужно было полгода походить на курсы голландского в институте.

Переехав в Берлин, я удивительным образом заговорила, хотя вообще Берлин это официально худшее место для изучения немецкого языка. Я знаю людей, которые живут в стране по десять лет и не могут связать три слова, им просто это не нужно. Или неинтересно. Сначала я начала заниматься немецким с подругой, в библиотеке братьев Гримм, оккупированной студентами и бомжами с локальной станции метро, между сотыми чашками кофе и историями из Тиндера. Потом внезапно наступил декабрь 2014 и кофе стал стоить сто рублей. Я оттачивала мастерство грамматики на фразах из серии "у меня все черное в стирке, поэтому меня не пустят в Бергхайн". С 2014 года по сегодняшний день в Бергхайн я так и не сходила, хотя черных платьев у меня пруд пруди. Потом подруга уехала, а у меня на руках остался учебник уровня B1, и я просто начала решать в нём все подряд, потом начала заниматься с другой подружкой, а потом внезапно у меня появился немецкий мужик и это стало ключевым стимулом для того, чтобы мне хотелось понимать все, просто потому что его голос на немецком нравился мне гораздо больше чем на английском. Такому количеству швабского сленга на хорошем немецком произношении ни на одних курсах не научат. Мы тусовались с его друзьями, где я тоже ничего не понимала. Сидим на каком-то ужине и я понимаю, что плот моей самоуверенности в том, что я хоть как-то могу изъясняться пробит беглой немецкой речью, льющейся вокруг меня и я начинаю тонуть в океане отчаяния. Поэтому я решила, что в принципе терять уже нечего - если позориться, то хотя бы с благой целью, поэтому свои речи с людьми в барах и на вечеринках я начинала со следующей фразы "я так себе говорю по-немецки, но постарайтесь не терять терпение, и все равно говорите со мной дальше, я буду спрашивать вас о словах, которых я не знаю и если вам не не лень, то даже можете меня поправлять". Больше всех, конечно пострадал мой мужик, ему с легкой дислексией пришлось поправлять тонны моих грамматических упражнений, а так же угадывать действительно ли я все понимаю или талантливо делаю вид.

Выходишь в Тиндер, а там всё знакомые лица. Это печальная цикличность, год назад, когда я снова выплыла в океан скучающих лиц, я снова увидела британского диджея, подрабатывающим системным администратором в модном берлинском издании, с которым у меня был замороженный роман в самом начале моего берлинского периода. Было забавно, что я сказала ему, что я ненавижу техно, а он сказал, что собирается играть сет в каком-то модном клубе, спустя несколько лет его даже позвали играть в московскую “Пропаганду”. И вот, here i am, выхожу снова, и снова все те же лица. Знакомый мне сосед по району. Бармен из кабака на углу. Британец с нежным как роза лондонским акцентом. Чувак, свидание с которым я прогуляла на поход в Пергамон музей, перед тем как он закрылся на многолетнюю реконструкцию. Вот я и думаю, либо все переехали ко мне в Нойкельн, либо у этого искусственного интеллекта есть чувство юмора.

Нет ничего грустнее чем встретить настоящего берлинца в Тиндере. Сразу видно, человек либо в опале, либо в отчаянии. Нынче берлинцами не рождаются, а становятся - Берлин это действительно город понаехавших, и слегка поехавших тоже. Половина поцелуев в Тиндере происходят, потому что кто-то не успел вовремя увернуться.

Еще один короткий роман на закате моего года в Голландии научил меня, двадцатилетнюю, что не стоит иметь никаких ожиданий. Для меня, как человека, в любых отношениях кроме дружеских чувствовавший себя как Маугли в лесу, это была сенсация. Секс не повод для знакомства. Да и для перезвонить на самом деле тоже так себе повод.

Поэтому, каждый раз, когда я выхожу на первое, четвертое, восьмое и так далее свидания, я готова к тому, что я этого человека больше не увижу. Так работает Берлин - вжух, у тебя много работы, давай встретимся никогда, никогда тебя устроит?

Нигде больше не видела такого панического отношения к ответственности, хотя какая тут ответственность? Просто не будь мудаком. Хочешь сказать -- скажи. Один из прекрасных эпизодов был, когда я вела себя довольно отстраненно, чтобы никто ниче такого не подумал, и герой загасился на неделю. Я думаю, ну ладно, помер Максим, ну и хер с ним. Восстал из мессенджера через неделю: hey honey (wtf мужик, мы даже с тобой на брудершафт не пили, але), я тут подумал, что ты отношений хочешь, а я их не хочу, так что… На что мне пришлось завуалировано процитировать мою маму с её любимой фразой “корону поправь”, и после еще пары свиданий уже мне пришлось слиться, чтобы не травмировать нежный внутренний мир англосаксонского викинга прохладой отмороженной русской женщины.

Так что, когда в воздухе начинает хотя бы немного отсвечивать словом relationships, все нормальные берлинцы гасятся, потому что не уверены, не встретят ли они что получше на следующий день, адекватные говорят: “ну че, давай попробуем”. Прогрессивные говорят: “Я в полиаморных отношениях, женат уже десять лет, моя жена адски ратует за феминизм, она работает в эскорте, но она хочет детей, а я не хочу, вообще я уже давно хочу развестись, давай начнем встречаться пожалуйста, я так больше не могу”. Так что если вы словами не проговорили с кем-то, что вы теперь пара, я бы на вашем месте не была бы так в этом уверена. В одном из моих романтических эпизодов, молодой человек полагал, что мы уже вместе, но поскольку мне об этом никто не сообщил, то я не подозревала, обычно здесь переход от dating к couple проходит более-менее четче.

Поэтому в чем цимес берлинского тиндера от любого другого? Там сидят люди, которым некогда пойти в бар, чтобы просто с кем-то познакомиться. Во всяком случае, я хочу в это верить. В российской культуре, все время кажется, что наступит неминуемый пиздец, поэтому нужно все и сразу, здесь же вообще никто никуда не торопится. Поэтому, когда я вижу в Пренцлауберге молодые пары с детьми, у меня возникает вопрос: Как. Вы. Это. Делаете?

Все очень ценят свое время, поэтому заходя в любой нойкельнский бар средней руки, можно поиграть в “какой ты сегодня тиндердейт?”. Грустные лица людей, которым ко второму часу нечего обсудить, похотливые лица людей, которым и обсуждать сегодня ничего не придется, опасливые, но медленно размораживающиеся лица, чьим хозяевам тяжело в коммуникацию. Если все совсем тяжело, между Александрплатц и Хакешер маркт есть кофейня 19 gramms, так вот, один из их плакатов гласит. We have got three separate exits and we split the bills. Не благодарите.