Громкая держава. Страница 10

Байи, городок на Неаполитанском заливе, был древнеримским Куршевелем. Там строили самые богатые виллы и собирались самые изысканные вечеринки. Моралисты мало что ненавидели сильнее; Сенека Младший описал в одном из своих посланий этот город как “бездну роскоши” и “гавань разврата”. Император Калигула выстроил между Байями и Путеолами огромный мост, по которому два дня подряд разъезжал взад и вперед, верхом и на колеснице — по свидетельству Светония (которое тот помнил с детства) — потому что астролог уверял императора Тиберия, что Гай (Калигула) “скорей на конях проскачет через Байский залив, чем будет императором” (пер. М. Гаспарова). (Но, видимо, эти инженерные чудеса он делал уже став императором? То есть это было сражение не с астрологическими предсказаниями, а с сопровождавшей их репутацией.)
После римских времен Байи захватывали разные варвары, вплоть до мусульман в VIII веке; из-за малярии (которая превращала значительную часть центральной и южной Италии в место почти заповедное — аж про гигантский и прекрасно сохранившийся античный комплекс в Пестуме очень долго практически ничего не знали) жители ее покинули, а потом вулканическая активность привела к частичному затоплению. Сейчас значительная часть Бай находится под водами Неаполитанского залива.
Что, надо сказать, впечатляющее зрелище. На лодках с прозрачным дном или с аквалангом можно посетить руины настоящего античного города.
В 1819 году поэт Константин Николаевич Батюшков посетил эти края и написал стихотворение:

Ты пробуждаешься, о Байя, из гробницы
При появлении Аврориных лучей,
Но не отдаст тебе багряная денница
Сияния протекших дней,
‎Не возвратит убежищей прохлады,
‎Где нежились рои красот,
И никогда твои порфирны колоннады
Со дна не встанут синих вод.

К новостям о попытках государственных переворотов (а они всегда есть). Во время войны с Митридатом VI Понтийским, одним из самых настойчивых и коварных врагов Рима (тем самым, что ел понемножку разные яды в качестве тренировки, и когда понадобилось, не смог отравиться), римскими войсками командовал харизматичный и обожаемый своими солдатами Луций Корнелий Сулла. В какой-то момент римской верхушке показалось, что он собрал слишком много власти в своих руках, и руководство было передано Марию; но когда посланники пришли к сулланским войскам с этой вестью, те их побили камнями. После чего Сулла взял шесть своих самых лояльных легионов и двинулся на Рим. Это был беспрецедентный шаг: ни один военачальник не преступал священную границу Рима (так называемый померий) со своими вооруженными войсками (исключение делалось только на случай триумфа — а дожидаясь его, полководец сидел тихо где-нибудь за городом). Сулла придумал, конечно, псевдоюридическое оправдание, но факт оставался фактом: со времен полулегендарного галльского нашествия (“Горе побежденным!”) никакое войско, римское или иноземное, не пересекало священную границу города (кстати, не защищенного никакой крепостной стеной или чем-нибудь в этом роде).
Марианцы набрали и вооружили гладиаторов, но те не стали вступать в бой с надежными сулланскими войсками и разбежались. Сулла без проблем вошел в город, объявил Мария и его соратников врагами народа, выступил в Сенате, изображая себя жертвой обстоятельств, и, защитив свои достижения, снова отправился сражаться с Митридатом. (Марий успел сбежать и устроиться в Африке.)
Впоследствии, кстати, Сулла стал едва ли не первым римским диктатором, который добровольно отказался от власти и провел оставшееся ему недолгое время в гастрономических и прочих развлечениях. Но это все, конечно, уже были времена жестокой агонии римской республики.

http://eshkolot.ru/event/41523

Завтра в 19:00 на non/fiction я буду участвовать в comment-party — пять минут комментариев к картинке на библейский сюжет, по приглашению проекта "Эшколот" (с разными прочими замечательными людьми, от Линор Горалик и Михаила Вогмана до Андрея Десницкого и Ури Гершовича). Конечно, хотелось выбрать что-нибудь римское, но оно практически все новозаветное, что, по понятным причинам, не совсем оно. Римляне упоминаются в 1 книге Маккавейской, которая даже не во все каноны входит (в англиканский, например, нет):
8.1 Иуда услышал о славе Римлян, что они могущественны и сильны и благосклонно принимают всех, обращающихся к ним, и кто ни приходил к ним, со всеми заключали они дружбу.
2 А что они могущественны и сильны, - рассказывали ему о войнах их, о мужественных подвигах, которые они показали над Галатами, как они покорили их и сделали данниками;
3 также о том, что сделали они в стране Испанской, чтобы овладеть находящимися там серебряными и золотыми рудниками,
4 и своим благоразумием и твердостью овладели всем краем, хотя тот край весьма далеко отстоял от них, равно о царях, которые приходили против них от конца земли, и они сокрушили их и поразили великим поражением, а прочие платят им ежегодно дань;
5 они также сокрушили на войне и покорили себе Филиппа и Персея, царя Китийского, и других, восставших против них...
и так далее.
В общем, выбрал я нечто другое, но тоже, по-моему, увлекательное. Приходите, если сможете.

Жорж А. Рошгросс, "Смерть Мессалины", 1916

Между тем в садах Лукулла Мессалина репетировала свою покаянную речь, и не исключено, что если бы не настойчивость и скорость Нарцисса, ситуация могла бы обернуться совсем иначе: вернувшись во дворец, расслабившись после еды и вина, Клавдий приказал привести к нему “несчастное создание”, мол, пусть она попробует оправдаться — на следующее утро. Нарцисс забеспокоился, что ночью в одинокой постели император еще сильнее станет оправдывать жену, поэтому он быстро нашел несколько военных и сказал им: “По приказу императора ее надлежит немедленно казнить”.
Мессалину обнаружили в обществе ее матери Домиции Лепиды, которая отдалилась от дочери в пору ее императорского буйства, но теперь, движимая жалостью, заботилась о ней. Забота выражалась главным образом в материнских наставлениях: “Жизнь твоя подошла к концу, — говорила она, — и твоя единственная цель — умереть с достоинством”.
Мессалина же, после многих лет распутной жизни, не могла найти в себе сил на достоинство; и когда ворота садов распахнулись, ворвались военные, и стало понятно, что всему конец, она даже не смогла покончить с собой предоставленным кинжалом — так что один из офицеров был вынужден ее зарезать.
За обедом Клавдию доложили, что Мессалина мертва — туманно, так, чтобы не было понятно, казнили ее или то было самоубийство. Клавдий не стал задавать вопросов, попросил еще вина и продолжил пир. В последующие дни он тоже не выказывал никаких особых эмоций, не поддерживая ни торжество противников Мессалины, ни бурную скорбь собственных детей. Выглядело так, что он ее забыл — и в этом ему помог декрет Сената, запрещавший упоминание ее имени (damnatio memoriae) и предписывающий убрать все ее статуи из публичных и личных пространств.

Бюст Клавдия

Стояла поздняя осень. Мессалина праздновала сбор урожая винограда в доме Силия — вино лилось рекой, женщины в одежде вакханок резвились вокруг. Врач Мессалины, Веттий Валент, взобрался на дерево ради шутки, и когда его спросили, что он видит, ответил — “Грязную бурю со стороны Остии” (может быть, он действительно что-то такое увидел, но слова его приобрели дополнительное значение в скором времени).
Узнав, что Клавдий намерен принять меры, Мессалина укрылась в садах Лукулла (сейчас этот участок находится между Виа Дуе Мачелли и Порта Пинчиана), а Силий, делая вид, что все в порядке, отправился на Форум выполнять разные окологосударственные обязанности. Остальные гости разбежались, но прибывшие центурионы похватали и арестовали кого смогли. Мессалина попросила своих детей, Британника и Октавию, умолять отца о пощаде, а старшую весталку Вибидию — просить императора в его качестве Великого Понтифика о том же. Сама она отправилась в сторону Остии пешком (все ее бросили), и только в последний момент ее подобрала мусоровозка.
Император и его окружение не доверяли командиру преторианской гвардии Гете, и Нарцисс предложил на один-единственный день занять его место. Клавдий, как многие потом рассказывали, бросался из крайности в крайность, готовый то казнить жену, то полностью ее простить. Нарцисс не допустил детей (Британника и Октавию) до Клавдия, но справиться со старшей весталкой уже не смог, и та добралась до Клавдия и заявила, что Мессалину нельзя казнить, не дав ей слова для защиты. Клавдий, впрочем, был в полной прострации; всем управлял Нарцисс. Он приказал направиться в дом Силия, где обнаружил много непорядка (например, портрет Силия-старшего, который по правилам Сената там не должен был висеть); после короткого разбирательства, Силия отправили на казнь, и он не стал просить о пощаде, а только попросил, чтобы с ним расправились как можно быстрее.
С остальными сообщниками Мессалины и Силия разговор был еще короче — вот разве что комедиант Мнестер стал рвать на себе одежды и кричать, что это Клавдий велел ему выполнять все прихоти Мессалины. Император был склонен отнестись к этому с пониманием, но Нарцисс настоял, что Мнестер — преступник, а уж добровольно он действовал или по принуждению — неважно.
(Окончание следует)

Педер Северин Фрёйер. Мессалина. 1881 г. Гетенборгский художественный музей (Швеция).

Жена императора Клавдия Мессалина (по рассказу Тацита, который здесь не то чтобы прямо действовал “без гнева и пристрастия”) отличалась распутным нравом и всякими антигосударственными фантазиями. Ее очередной любовник, сенатор Гай Силий, стал склонять ее к браку — несмотря на то, что она, заметим, вполне себе была женой, и не просто женой, а императрицей — и наконец, когда Клавдий по каким-то религиозным причинам на некоторое время отбыл в Остию, она решилась. “Я понимаю, — сознается Тацит, — что только романисту мог бы прийти в голову такой сюжет”, но мол что делать: в городе, где все всё знают, будущий консул и императрица приглашают гостей на церемонию подписания брачного контракта, приносят жертвы богам, занимают места за ложем для брачного завтрака, целуются и обнимаются, а затем проводят вместе ночь, как добропорядочные супруги.
Сексуальные скандалы, связанные с именем Мессалины, были не новостью — но до того ее любовниками становились всякие несерьезные личности вроде балеруна Мнестера; а вот сенатор, который вот-вот должен был заступить на должность консула — это было другое дело. Вольноотпущенники из числа ближайших помощников Клавдия обсудили свои действия, но почти все отказались что-либо предпринимать — кто из боязни, кто из осторожности; только некий Каллист решил довести дело до конца. С этой целью он уговорил двух любовниц императора по имени Кальпурния и Клеопатра донести случившееся до высочайшего разумения.
Когда это произошло, Каллист быстро появился и объяснил Клавдию, что брак заключен при большом стечении народа (а, значит, брак с Клавдием больше не действителен), и новый муж Мессалины рискует стать полноценным хозяином ситуации. Клавдий в испуге вызвал командиров стражи, и не переставая повторял: “А я все еще император? А Силий все еще частное лицо?”
(продолжение следует)

Юлия, дочь императора Августа, рано начала седеть. Как-то раз Август застал ее за тем, что служанки внимательно изучали ее шевелюру и вырывали седые волосы. Он ничего не сказал, но через несколько дней между отцом и дочерью произошел следующий разговор:
— Ты бы предпочла быть лысой или седой?
— Седой, конечно, что за вопрос.
— Так почему твои служанки так стараются, чтобы ты была лысой?

Однажды Юлия была одета, по мнению Августа, вульгарно; он ничего не сказал. На следующий день она была одета скромно; он похвалил ее. “Вчера я одевалась для мужа, а сегодня для отца”, — ответила она.

После Третьей Пунической войны, когда единственный могущественный средиземноморский противник Рима был разгромлен; или, может быть, после поражения Македонии в Третьей Македонской войне в 168 году до н. э. — а может быть и раньше, после Второй Пунической войны, когда войска Ганнибала были изгнаны из Италии, и общество после долгих лет на краю гибели снова вздохнуло свободно — начался, по мнению многих почтенных и уважаемых римлян, период упадка, когда граждане забыли о главном и стали преследовать всякие порочные цели. Едва ли не больше всего это выразилось в положении женщин — и в 195 году до н. э. Катон (Старший) выступил в Сенате с речью, где подверг анализу и критике это положение вещей.
Женщины в это время массово выходили на улицы и протестовали, чего раньше не случалось в римской истории. “Мы не смогли сдержать их по отдельности, а теперь они объединились и низвели нас до нынешней нашей паники, — громыхал Катон. — Что же, прилюдно вам есть к кому обращаться, а дома не к кому? К чужим мужьям взывать имеет смысл, а к собственным нет? Женщина — существо злобное и неконтролируемое, и нет смысла давать ей в руки вожжи и надеяться, что она не станет брыкаться. Они хотят полной свободы — вернее сказать, полной вседозволенности. Представьте себе, что вы отдадите им свои права одно за другим, так, что в конце концов они добьются полного равенства с мужчинами; думаете, это их утешит? Глупости. Добившись равенства, они станут вашими хозяевами…”
Катону возражал трибун Луций Валерий:
“Только наши жены, похоже, не получают никакой выгоды от наконец-то установившегося мира. У мужчин, если они чиновники или жрецы, тоги будут украшены алым — вплоть до муниципальных чиновников, прямо скажем, не сливок общества. Даже седло у вашей лошади будет украшено пурпуром — а женщинам мы эту маленькую радость запретили; что же, лошадь лучше жены? А золото, тоже запрещенное? Дамы из неримских городов гордо ходят по Риму, блестя всеми украшениями, а нашим женщинам это запрещает закон. Это и мужчин бы насторожило, что уж говорить про женщин. А что касается независимости — ну какая женщина в здравом уме захочет независимости, если у нее жив муж или родители? Не делайте из своих женщин рабынь, не играйте роль хозяев; будьте им защитниками, отцами и мужьями”.
Условно-либеральные взгляды Валерия оказались более привлекательными, и “законы против роскоши” были отменены (на этот раз). Сыграло ли это роль в дальнейшем падении Рима (или, наоборот, отодвинуло его) — другая история.

А вот Райф Файнс в роли Кориолана.

Вот, например, Том Хидлстон

В 493 году до н. э. римский генерал по имени Гней Марций одержал решающую победу над племенем вольсков и захватил их город под названием Кориолы, после чего получил почетное третье имя — cognomen — Кориолан. Человек он был крайне дурного характера, ужиться ни с кем не мог, с сенаторами и прочими официальными лицами постоянно ссорился, и закончилось все тем, что его изгнали из Рима. Возмущенный такой неблагодарностью, Кориолан отправился к вольскам и предложил им свои полководческие услуги. Сопротивление было слабым, и, остановившись в лагере за несколько миль до Рима, он готовился к нападению на город, которое обещало быть успешным. Римские делегации он либо высмеивал, либо вовсе отказывался с ними встречаться. Тогда к нему отправили последнюю надежду граждан — депутацию женщин, во главе которых были мать и жена полководца (Ветурия и Волумния, по одной версии, Волумния и Вергилия, по другой). Мать попыталась сначала воззвать к патриотизму сына, но тщетно; а вот призыв обратить внимание на то сложное римское чувство, которое называется словом pietas и соединяет преданность старине и обычаям, уважение родителей и прочих старших, благочестие и многое другое — оказал на Кориолана должное действие; он развернул армию вольсков и вернулся назад. По одной версии (довольно правдоподобной), вольски его тут же казнили; по другой, он жил еще долго и сочинил эпиграмму “чем ты старше, тем труднее жить в изгнании”.
Дело это такое давнее, что, как большинство римских дел подобного рода, оно легендарно на сто процентов. Историки от Моммзена до наших дней разобрали легенду по косточкам и не оставили от нее мокрого места: Марций-де не был патрицием, даже римлянином не был — он был латинянин из Ардеи, и вел на Рим не вольское, а латинское войско. В истории об уступках отразилась римская память о foedus Cassianum, крупном политическом римско-латинском договоре 493 года. Жаль — но и римские романтики и историки, и последующие поэты и писатели (Шекспир, например) на скучную историческую правду внимания не обращали, а легенду, наоборот, всячески использовали и расцвечивали.

Впрочем, нет, беглый поиск показывает, что, конечно, "сунгирцы — это русские", и вообще весь Древний Рим наш.
http://www.liveinternet.ru/users/3155073/post201205850/

Юноша из Сунгиря.

Мужчина из Сунгиря. Реконструкция М. Герасимова.