Жена императора Клавдия Мессалина (по рассказу Тацита, который здесь не то чтобы прямо действовал “без гнева и пристрастия”) отличалась распутным нравом и всякими антигосударственными фантазиями. Ее очередной любовник, сенатор Гай Силий, стал склонять ее к браку — несмотря на то, что она, заметим, вполне себе была женой, и не просто женой, а императрицей — и наконец, когда Клавдий по каким-то религиозным причинам на некоторое время отбыл в Остию, она решилась. “Я понимаю, — сознается Тацит, — что только романисту мог бы прийти в голову такой сюжет”, но мол что делать: в городе, где все всё знают, будущий консул и императрица приглашают гостей на церемонию подписания брачного контракта, приносят жертвы богам, занимают места за ложем для брачного завтрака, целуются и обнимаются, а затем проводят вместе ночь, как добропорядочные супруги.
Сексуальные скандалы, связанные с именем Мессалины, были не новостью — но до того ее любовниками становились всякие несерьезные личности вроде балеруна Мнестера; а вот сенатор, который вот-вот должен был заступить на должность консула — это было другое дело. Вольноотпущенники из числа ближайших помощников Клавдия обсудили свои действия, но почти все отказались что-либо предпринимать — кто из боязни, кто из осторожности; только некий Каллист решил довести дело до конца. С этой целью он уговорил двух любовниц императора по имени Кальпурния и Клеопатра донести случившееся до высочайшего разумения.
Когда это произошло, Каллист быстро появился и объяснил Клавдию, что брак заключен при большом стечении народа (а, значит, брак с Клавдием больше не действителен), и новый муж Мессалины рискует стать полноценным хозяином ситуации. Клавдий в испуге вызвал командиров стражи, и не переставая повторял: “А я все еще император? А Силий все еще частное лицо?”
(продолжение следует)