Между тем в садах Лукулла Мессалина репетировала свою покаянную речь, и не исключено, что если бы не настойчивость и скорость Нарцисса, ситуация могла бы обернуться совсем иначе: вернувшись во дворец, расслабившись после еды и вина, Клавдий приказал привести к нему “несчастное создание”, мол, пусть она попробует оправдаться — на следующее утро. Нарцисс забеспокоился, что ночью в одинокой постели император еще сильнее станет оправдывать жену, поэтому он быстро нашел несколько военных и сказал им: “По приказу императора ее надлежит немедленно казнить”.
Мессалину обнаружили в обществе ее матери Домиции Лепиды, которая отдалилась от дочери в пору ее императорского буйства, но теперь, движимая жалостью, заботилась о ней. Забота выражалась главным образом в материнских наставлениях: “Жизнь твоя подошла к концу, — говорила она, — и твоя единственная цель — умереть с достоинством”.
Мессалина же, после многих лет распутной жизни, не могла найти в себе сил на достоинство; и когда ворота садов распахнулись, ворвались военные, и стало понятно, что всему конец, она даже не смогла покончить с собой предоставленным кинжалом — так что один из офицеров был вынужден ее зарезать.
За обедом Клавдию доложили, что Мессалина мертва — туманно, так, чтобы не было понятно, казнили ее или то было самоубийство. Клавдий не стал задавать вопросов, попросил еще вина и продолжил пир. В последующие дни он тоже не выказывал никаких особых эмоций, не поддерживая ни торжество противников Мессалины, ни бурную скорбь собственных детей. Выглядело так, что он ее забыл — и в этом ему помог декрет Сената, запрещавший упоминание ее имени (damnatio memoriae) и предписывающий убрать все ее статуи из публичных и личных пространств.