Стояла поздняя осень. Мессалина праздновала сбор урожая винограда в доме Силия — вино лилось рекой, женщины в одежде вакханок резвились вокруг. Врач Мессалины, Веттий Валент, взобрался на дерево ради шутки, и когда его спросили, что он видит, ответил — “Грязную бурю со стороны Остии” (может быть, он действительно что-то такое увидел, но слова его приобрели дополнительное значение в скором времени).
Узнав, что Клавдий намерен принять меры, Мессалина укрылась в садах Лукулла (сейчас этот участок находится между Виа Дуе Мачелли и Порта Пинчиана), а Силий, делая вид, что все в порядке, отправился на Форум выполнять разные окологосударственные обязанности. Остальные гости разбежались, но прибывшие центурионы похватали и арестовали кого смогли. Мессалина попросила своих детей, Британника и Октавию, умолять отца о пощаде, а старшую весталку Вибидию — просить императора в его качестве Великого Понтифика о том же. Сама она отправилась в сторону Остии пешком (все ее бросили), и только в последний момент ее подобрала мусоровозка.
Император и его окружение не доверяли командиру преторианской гвардии Гете, и Нарцисс предложил на один-единственный день занять его место. Клавдий, как многие потом рассказывали, бросался из крайности в крайность, готовый то казнить жену, то полностью ее простить. Нарцисс не допустил детей (Британника и Октавию) до Клавдия, но справиться со старшей весталкой уже не смог, и та добралась до Клавдия и заявила, что Мессалину нельзя казнить, не дав ей слова для защиты. Клавдий, впрочем, был в полной прострации; всем управлял Нарцисс. Он приказал направиться в дом Силия, где обнаружил много непорядка (например, портрет Силия-старшего, который по правилам Сената там не должен был висеть); после короткого разбирательства, Силия отправили на казнь, и он не стал просить о пощаде, а только попросил, чтобы с ним расправились как можно быстрее.
С остальными сообщниками Мессалины и Силия разговор был еще короче — вот разве что комедиант Мнестер стал рвать на себе одежды и кричать, что это Клавдий велел ему выполнять все прихоти Мессалины. Император был склонен отнестись к этому с пониманием, но Нарцисс настоял, что Мнестер — преступник, а уж добровольно он действовал или по принуждению — неважно.
(Окончание следует)