Громкая держава. Страница 11

С ощущением некоторого ужаса прочитал несколько книг, речь в которых идет, помимо прочего, о генетическом типировании. Начиная с какого-то момента это стало популярным способом изучения собственной генеалогии, и компаний, которые решили превратить этот общественный интерес в коммерческий продукт (типа 23andMe) оказалось тоже немало. Удивительным образом оказалось, что значительное число крупнейших генеалогических проектов (например, FamilySearch) организуются и финансируются Церковью Иисуса Христа Святых последних дней (мормонами) — потому что, грубо говоря, они считают, что своих предков можно посмертно обратить в нужную веру и таким образом спасти.

Но ужас мой связан не с этим (какая разница, кто финансирует честные генеалогические и генетические исследования), а с тем, что на пути этих усилий встают мощные идеологические преграды, причем (и вот это ужаснее всего) основанные на полном разрыве с реальностью. Знаете ли вы, например, что в США генетическое типирование индейцев практически полностью запрещено всякими советами старейшин? Данные по индейцам есть канадские и латиноамериканские, а связанных с США почти нет: “мы и так знаем, что произошли от Великой Сизой Птицы, а все остальное от лукавого”, примерно такая за этим декларируется логика (на самом деле она несколько иная, но от этого не легче). Или, например, что есть две практические не соприкасающиеся школы генетического типирования (во всяком случае, так было еще несколько лет назад), из которых одни считают, что, скажем, тестировать египетские мумии можно и несложно, а другие (включая таких мэтров, как Сванте Пяябо) — что там не осталось никакой пригодной генетической информации, и это в лучшем случае выдавание желаемого за действительное? Об этом подробно рассказывает Джо Марчант (которую я уже упоминал в связи с антикитерским механизмом, книга о котором доступна сейчас по-русски) в книге “The Shadow King” про мумию Тутанхамона и те бесконечные перипетии, в которых она (мумия) побывала почти за век после открытия.

Самое удивительное и с трудом укладывающееся в голове — это желание современных людей провести прямые параллели с людьми, жившими на той же территории четыре, пять, а то и пятнадцать или пятьдесят тысяч лет назад. Современные египтяне не хотят давать иностранцам условного Тутанхамона на исследование, а то вдруг он окажется не таким же, как нынешние египтяне. (Хотите спойлер? Окажется не таким.) У американских индейцев это проявляется даже еще сильнее, до такой степени, что они требуют (во многих случаях успешно!) кости десятитысячелетней давности у музеев на захоронение: “это же наши предки”.

Что в Сунгире (рядом с Владимиром), где нашли одну из самых известных верхнепалеолитических стоянок мира, были похоронены древние русичи, я пока что не слышал. И то сказать, тогдашние сунгирцы были скорее всего чернокожими (см. реконструкторские скульптуры — я, кстати, практически уверен, что авторы ничего такого изначально не имели в виду и, может быть, до сих пор не имеют, но присмотритесь внимательно). Но кого такие мелочи смущали.

Был один провинциал, страшно похожий на императора Августа; когда он приехал в Рим туристом, за ним ходили целые толпы. Узнав про это, Август приказал, чтобы его вызвали в императорские покои, и довольно мрачно спросил: “Твоя мать что ли бывала в Риме?” — “Нет, — ответил двойник, — но отец бывал”.

Делегация из Испании доложила Августу, что на посвященном ему алтаре в Тарраконе (нынешней Таррагоне) выросла пальма. Преподносилось это как доброе знамение. “Не очень-то часто, значит, пользуются этим алтарем”, — заметил Август.

Справа находка, слева реконструкция. Кстати, найденное потом перезахоронили, так что сейчас опять изучать нечего.

Распятие — один из самых очевидных и заметных символов христианства, а уж крест, который, собственно, и есть то, на чем распяли Спасителя (если вдуматься, это немного странно) — и вовсе самый очевидный. Но вот удивительный факт: первое археологическое свидетельство этой практики было найдено в 1968 году, и до нынешнего дня оно остается единственным.

Скелет нашел археолог Вассилиос Цаферис в северо-восточном квартале Иерусалима (картинное совпадение), в месте под названием Гиват ха-Мивтар. Распятого, судя по данным погребения, звали Йехонанан бен Хагкол, было ему лет 25, и его пяточная кость (calcaneum) была пробита огромным гвоздем.

В 1980-е годы два других исследователя изучили останки внимательнее и пришли к выводу, что гвоздем была пробита только одна нога, а руки, судя по всему, не трогали вообще, а привязали к перекладине креста. Хотя большинство распятий показывают Христа с пробитыми ладонями, это анатомически неверно: небольшие кости кистей не могут выдержать вес человеческого тела, руки оторвутся от гвоздей и хотя пользы от них уже не будет, висеть они тоже не дадут. Считалось, что распятым пробивали запястья — но если единственное археологическое свидетельство показательно, это еще проще: не прибивать руки вообще.

Типов крестов, кстати, было множество — Сенека писал, что “на некоторых жертвы висят вниз головой, где-то им пробивают половые органы, где-то они висят с раздвинутыми руками” (то есть не все, это тоже интересно). Кресты были крестообразные (прошу прощения за тавтологию) и Т-образные. Отдельно интересно то, что цельное оливковое бревно (а какое еще дерево можно массово использовать в южном Средиземноморье? мужчина из Гиват ха-Мивтара был приколочен именно к оливковому стволу) невелико — два метра, ну максимум три, больше не вырастет; поэтому традиционное представление о высоко-высоко возносящемся кресте тоже неверно: он был почти в человеческий рост, ну может чуть повыше.

К императору Веспасиану однажды пришел механик (mechanicus; точнее и понятнее было бы сказать “инженер”, как и делает английский переводчик J.C. Rolfe в классическом лоебовском издании 1913 года — mechanical engineer, говорит он; но по-русски нет традиции использовать подходящие по смыслу, но явно анахронистичные слова типа “инженер” или даже “генерал”, поэтому Гаспаров этого избегает) и сказал, что у него есть дешевый механизм для подъема тяжелых колонн на Капитолий. Веспасиан был доволен и мастера наградил, но от услуг отказался, сказав: “Уж позволь мне подкормить мой народец” (praefatus sineret se plebiculam pascere — тут, конечно, Гаспаров Рольфа, вообще-то очень хорошего, кроет как бык овцу).

Эта мысль — отказ от технических новшеств ради прокорма работников — была вообще очень характерна для античности; разорившийся и бросивший землю крестьянин не мог, как в Англии XVIII века, устроиться на мануфактуру, потому что никаких мануфактур не было. Вообще сдерживающая роль экономики при наличии, в общем, полной интеллектуальной готовности к индустриальной революции — удивительная история. Примерно про это повесть Уильяма Голдинга “Чрезвычайный посол”.

(Конечно, высшим пилотажем было бы отсутствие буквы O в надписи. Но, видимо, до этого в античности еще не додумывались повсеместно.)

"Лабиринт. Здесь живет Минотавр". Надпись на стене дома Лукреция, Помпеи.

Я прошу прощения, что-то все изображения арки на Праса ду Комерсиу в Лиссабоне с водяными знаками. На ней как раз слева направо Вириат, Вашку де Гама, маркиз де Помбал и генерал Нуну Алвареш Перейра.

(К событиям в Каталонии.)
Самый успешливый борец с властью римских легионов — возможно, за всю историю римских захватов — был Вириат, сражавшийся с римлянами на территории западной Испании (в тогдашнем, а не нынешнем смысле) во II веке до н. э. В нынешней географии область деятельности Вириата — это скорее Португалия, и та часть полуострова, к которой он обычно приписывается (Лузитания) — это тоже в основном нынешняя Португалия, хотя и не совсем (северная часть Португалии входила в провинцию Галлецию, а Эстремадура и Саламанка в нынешней Испании, наоборот, были вполне лузитанские). Вириат, по некоторым сведениям, был как раз из самой что ни на есть португальской глуши типа Сьерры да Эштрела, но вообще про него ничего точного или осмысленного не известно — дело давнее и легендарное.

Суть же заключалась в том, что с римлянами он сражался весьма успешно, как в генеральных сражениях (странно, что по-русски нет нормального аналога выражению pitched battle), так и в действиях более или менее партизанских. В одном из таких боев, возле Сьерры-Морены, Вириат заманил римское войско под командованием Квинта Фабия Максима Сервилиана в засаду (мне кажется или в фильме “Гладиатор” главный герой был как-то связан с этим родом?), но благородно отпустил и самого военачальника, и все его войско, вынудив римлян к договору. Тит Ливий считает, что хотя с военной точки зрения Сервилиан промахнулся, договор был нормальный. Но римлянам он как-то не пришелся по сердцу.

Вириат, как гласит предание (а времена, о которых идет речь, находятся как раз на границе между чистым преданием и надежной историей), послал к римлянам посольство с целью заключить мир, но послы — с выдуманными, скорее всего, именами Аудакс, Дитакл и Минур — были перевербованы римлянами и, вернувшись в лузитанский лагерь, убили спящего Вириата. После чего они обратились к римлянам за обещанной наградой, но римский начальник сообщил им, что “римлянам никогда не бывает приятно, если генерала убивают его собственные солдаты” или, по версии, которая до сих пор популярна в Иберии, “Рим не платит предателям, которые убивают своего предводителя”. Римскому военачальнику, между тем, Сенат тоже триумфа не предоставил: нехорошо.

Борьба лузитанцев с римлянами продолжалась еще долго, вплоть до Августа, а потом они довольно быстро романизировались (и, как мы знаем, до сих пор говорят на романском языке). Личность же Вириата продолжает будоражить умы португальцев и испанцев — и статуй много, и Камоэнш в “Лузиадах” его славит, и испанский сериал Hispania: La Leyenda 2010—2012 годов про него рассказывает.

Коммод в образе Геркулеса. Капитолийские музеи.